— Но я не твоя мама, Матвей, — говорит Алиса и отходит к рюкзачку, висящему на спинке стула. Роется в одном из кармашков и что-то достает. — Вообще-то — никто не твоя мама, даже она сама. Так что не надо никого теребить и заставлять то обнимать тебя, то наказывать, то любить, то ненавидеть. Это утомительно. Разберись сам с собой.

Она протягивает ему картонный прямоугольник.

Он опускает глаза и читает на визитке: «Максим Игоревич Морозов, психотерапевт»

И номер телефона. Больше ничего.

— Мужчина? — спрашивает он удивленно. — Я думал, феминистки общаются только с женщинами.

— Все так, — кивает Алиса. — Но тебе к женщине еще рановато. Давай маленькими шажочками. Попробуй сначала поверить мужчине.

Матвей медленно заводит руку за спину и убирает пистолет за пояс.

Отчетливый выдох облегчения, который издает та, кого Алиса назвала Мор, почему-то его смешит.

Он легко и непринужденно выхватит «Глок» снова, если захочет.

— Он даст мне таблетки, чтобы я смог спать? — спрашивает он, все еще глядя на имя на визитке. — И есть?

— Не тот вопрос ты задаешь, — вздыхает Алиса. — Но да, он тебе выпишет все, что понадобится, он еще и психиатр.

— А какой — тот?

— Правильный вопрос — сможет ли он достать из тебя реальные чувства, если ты на них способен.

— А если их там нет?

— Я думаю, есть. Просто ты ведешь себя, как голодный уличный котенок, который лижет картонку, пахнущую мясом. Это не еда. Чувства — это не когда ты заставляешь кого-то прыгать перед тобой на цырлах. Зависеть от тебя. Обожать тебя.

— Разве?.. — он ухмыляется, но это ухмылка человека, пораженного инсультом.

Настолько кривая и страшная, что даже Алиса морщится и отводит глаза.

— Сам посуди, — она возвращается к рюкзаку и снова роется в нем. Выуживает сигареты и кивает Матвею. — Пойдем, в окошко покурим, а то ты отъедешь тут, если не начнешь нормально дышать. Курение — это дыхательная гимнастика для тех, кто не умеет медитировать.

Матвей двигается за ней, как в замедленном кино. Она распахивает окно зала, присаживается на подоконник и протягивает ему сигарету. Он достает зажигалку из кармана и подносит ей огонь.

— Спасибо, — кивает Алиса и глубоко затягивается. — Так вот. Сам посуди. Ты требуешь от других именно любви, а не простого послушания. Если бы ты был психопатом, неспособным любить, тебе бы хватило, что все пляшут под твою дудку и целуют твои ножки. Но ты хочешь, чтобы тебя любили. Как можно больше любили, словно…

Она не договаривает, потому что Матвей понимает смысл ее объяснения и заканчивает фразу сам:

— …это заразно. И если на меня будут смотреть с любовью, я почувствую, что существую и тоже могу любить.

— И ты наконец наполнишь ту бездну, которая осталась пустой из-за нелюбви матери. Но плохая новость в том, что никто другой эту бездну наполнить не сможет. Только ты сам. А самому себе операцию на мозге делать сложновато. Руки затекают. Поэтому…

Алиса кивает на визитку в его руке, которую он сжимает так сильно, что она уже смялась.

— Звони. И… знаешь, что?

— Что?

— Это твой последний шанс. Если сейчас все проебешь — окно возможностей закроется. Ты опять придумаешь, почему ты крутой, а я идиотка. Обвинишь всех вокруг и сломаешь еще какую-нибудь женщину, чтобы почувствовать себя лучше. И все. В следующий раз ты захочешь все изменить лет в семьдесят, когда будешь валяться в луже своей мочи, брошенный абсолютно всеми. Но…

Матвей смотрит на нее, но, судя по его глазам, Алисе он не верит.

Она это понимает.

Выдыхает дым сигареты и устало говорит:

— Тебе полегчает. Это я могу обещать.

Матвей смотрит на тисненые черные буквы.

Сигарета в его руке догорела уже до фильтра, а он так ни разу не затянулся.

— Мне кажется… — говорит он странным, сонным голосом, и взгляд его плывет, будто он снова проваливается в сон наяву. — Я уже почувствовал. Кое-что. Когда она была рядом — тепло. Когда уходила — холодно. Когда ненавидела — больно. И это пиздец, как страшно.

— Первый раз? — говорит Алиса очень тихо и медленно, чтобы не разбудить. — Почувствовал?

— Нет… но раньше мне удавалось… их контролировать. А сейчас… Она… Сильнее.

— Бедная девочка, — вздыхает Алиса, выбрасывает окурок в окно и хлопает в ладоши перед лицом Матвея. — Все! — говорит она, когда он, ошалело моргая, оглядывается по сторонам. — Вали отсюда. Раньше позвонишь — раньше выспишься.

Матвей послушно, будто и правда внял, направляется к двери и уже почти закрывает ее за собой, но на пороге вдруг оборачивается.

Алиса поднимает брови и ждет его вопроса.

Он хочет узнать — перестанет ли он ненавидеть себя?

И еще хочет узнать про… одного человека.

Но на него смотрят целых две женщины.

Ждут очередного проявления слабости.

И он перешагивает порог, так и не решившись.

Глава девятнадцатая. Марта. Покушение

Суббота должна была быть очень расслабленным днем.

Нашла видео с йогой для беременных и включила расслабляющую музыку с шумом океана.

Конечно, как часто бывает с йогой, уже через десять минут я пыхтела так, словно забиралась на Эверест, а кошки сидели напротив, глядя на меня, как на полную идиотку.

— Вы еще прокомментируйте, — проворчала я и встала с коврика.

Все трое тут же заняли нагретое местечко.

Кто же знал, что это был коварный план по отвлечению внимания!

Уже через несколько минут кошки совершили покушение на убийство.

В принципе, для моих кошек попытка меня убить — это обычный вторник. Но в этот раз у них почти получилось. Однако жертвой была не я, а ахатина.

Я выпустила ее погулять по кухонным столам, перед этим аккуратно их протерев, чтобы малышка не поранилась.

И ушла в ванную, чтобы набрать тазик с водой. Пока улитка гуляет, он бы отстоялся, а потом я бы ее помыла.

Но кошки провернули настоящую военную операцию.

Наусканный девками, Лорд, как самый высокий и могучий, встал на задние лапы и подцепил когтями дверцу шкафчика над тем местом, где гуляла улитка.

Следом в дело вступила Петенька — она запрыгнула внутрь и отыскала пакетик с черной солью, которую мне привезла Вика в качестве сувенира из своих поездок по стране.

Она опрокинула пакетик, причем так аккуратно, что он остался на полке, зато соль высыпалась аккуратной дорожкой прямо на пути ахатины.

Улитки от соли очень мучаются.

Я уверена, что Кошка-Мать об этом знала.

Потому что наверняка именно она была мозгом операции, остальные не доперли бы.

— Да блин! — заорала я,