и дети почему-то не стали смыслом жизни, пошли по кривой дорожке поиска иных ответов.

В балконное стекло тихонько забарабанили.

Эмма подскочила с кресла, оставив в нем плед и открыла дверь.

Мама сунулась к нам в морозное царство, держа в руках две дымящихся чашки.

— Будете, девочки? — спросила она. — Эм, тебе какао, Марта — тебе чай с мятой от тошноты.

— Будем! — с энтузиазмом откликнулась Эмма. — Спасибо, мамульчик.

Судя по быстрому маминому взгляду на мой живот — блеф Эммы не сработал. Но меня пока устраивало, что мама делает вид, что ей поверила. Потом придется признаваться, но не сейчас.

— Ну и что ты собираешься делать? — спросила Эмма, подавая мне чашку с чаем.

— Что, что… — я втянула запах мяты и ощутила, как успокаиваюсь вопреки реальности. — С фриланса у меня нормально денег. Плюс я сейчас в штате неплохой компании. Там будут еще декретные и возможность выйти на работу, если что-то пойдет не так.

— Ты — в штате?! — ахнула Эмма. — Новость покруче твоего залета! Остепенилась! Как так вышло?

— Видишь ли… — я отпила глоток чая, и мятный вкус прокатился по горлу, вытягивая остатки тошноты и мути. — Это связанные вещи.

— Только не говори что залетела от своего босса! — ахнула сестра.

— Не ори! — шикнула я на нее, покосившись на балконную дверь, за которой только что маячила мама. — Типа того.

— Ух! Кто бы мог подумать! Моя разумная, серьезная сестра, которая всегда все делает правильно!

У нее так сияли глаза, как будто она всю жизнь мечтала иметь в сестрах мать-одиночку, беременную от женатого начальника.

— Такие дела… — вздохнула я.

— Он тебя не уволит, когда узнает?

— Меня? — удивилась я. — Юриста? Ну пусть попробует.

— Когда ему расскажешь?

— А вот это хороший вопрос. Зачем?

Эмма нахмурилась и всерьез задумалась.

— Чтобы женился? — предположила она, но увидела, как я скривилась и быстро изменила показания: — Чтобы помог. Деньгами или с ребенком.

— Да нафига мне его помощь? У меня девочки есть. Да я лучше няню найму, если честно.

— Ну… — она задумалась еще сильнее. — Вдруг он будет рад ребенку?

— Совершенно точно нет.

— Никогда не узнаешь, если не расскажешь!

— Эм… — я отставила чашку на столик и вдохнула успокаивающий звериный запах шубы. — Я не хочу связывать свою жизнь с этим человеком. Вообще.

— Ты все равно будешь с ним связана. Гены, знаешь ли.

— Я не верю, что гены прямо так рулят. Воспитание и воздействие среды влияют гораздо сильнее.

Эмма помолчала, глядя на меня странным, нечитаемым взглядом.

Заметила:

— Ты хорошо держишься. Я бы была в истерике.

— А я и была, — призналась я. — Видела бы ты меня в первый вечер. Я до сих пор немножечко в истерике и не знаю, стоит ли вообще рожать.

Эмма снова помолчала, покачивая в руках свою чашку с какао.

Она задумчиво потрогала кончиком языка поверхность какао.

Это выглядело невероятно мило — словно она нежная розовая кошечка.

Все-таки насколько мы разные. Она обаятельная, естественная и живая.

А я… умничаю.

— Все ты знаешь, — сказала она твердо. — Ты говоришь о ребенке, как о решенном вопросе.

Я лишь вздохнула.

Она была права. По факту — я даже не погуглила клиники с нужными процедурами.

Просто жила все это время, будто ждала, когда выйдут все сроки, чтобы не надо было выбирать.

— А боссу своему все-таки скажи, — добавила она.

— Зачем?! — взвилась я. — Ты же в курсе, я на земной оси вертела право отца знать о ребенке!

— Ой, да пофиг мне на его право! — расхохоталась Эмма. — Не ради него. Ради себя. Чтобы знать, что попробовала все варианты. Чтобы не осталось ощущения, что все могло быть иначе.

— Ты даже не представляешь, какой он мудак и какие устроит мне приключения… — пробормотала я.

— Так придумай, как себя обезопасить! — отрезала она. — Ты умная, ты справишься. Но, блин, Марта! Ты всегда выступала за честность перед собой и неприглаженную правду. Неужели этот мудак так сильно на тебя повлиял? Он изменил тебя?

Я даже растерялась.

Моя нежная и немного наивная сестра никогда раньше не высказывала таких неожиданных мыслей. Я просто не ожидала от нее такого.

— Что-о-о-о-о? — протянула Эмма. — Что ты на меня так смотришь?

— Правду говорят, что к двадцати пяти дозревают лобные доли, — почти серьезно ответила я.

— Ах ты, зар-р-р-р-раза! Вот теперь я тебя узнаю! — фыркнула она. — Все! Пошли в тепло, там уже все выветрилось. Пиццу закажем. А мамину рыбу я с собой увезу.

— Ты иди, — ответила я, пытаясь добраться сквозь шубу до телефона в кармане. — Мне кое-кому надо позвонить…

Глава восемнадцатая. Матвей. Расплата

— Может, съешь что-нибудь?

— Пошла нахуй.

— Как хочешь.

Лера лезет в морозилку, достает оттуда нечто, завернутое в полиэтилен, и от металлического запаха замороженного мяса и влажного картона желудок Матвея скручивает спазмом.

Он отталкивает жену от холодильника, ногой захлопывая морозилку.

Сверток выхватывает у нее из рук, открывает кухонное окно и выкидывает туда.

Те, кто припарковался поближе к дому, наверняка об этом пожалеют.

Ему насрать.

— Ты чего? — удивленно говорит Лера. — Чего ты бесишься?

— Свали нахер.

— Куда я свалю?

— Да мне похуй! — орет он ей в лицо. — В Дубайск к шахам, в деревню к бабке, куда угодно!

— Самолеты не ле… — начинает она, но Матвей резко оборачивается, и она затыкается.

— Пойду санаторий поищу какой-нибудь… — бормочет Лера, поднимаясь по лестнице в спальню.

Подальше от него.

Матвей давно не испытывает никаких нежных чувств по отношению к жене, пользуясь как домашними тапочками, но почему-то именно сейчас его прожигает стыд за этот срыв, который, впрочем, тут же гастнет, смытый злостью на само ее присутствие.

Переживет. Хочет жить красиво — потерпит.

Телефон, брошенный на барной стойке, противно жужжит, воскрешая воспоминания о бор-машине в детской поликлинике его родного города. Матвей смахивает его на пол, но современную технику стали делать слишком надежной, он продолжает вибрировать.

Приходится нагибаться и поднимать. На экране вызов от Паши. Примерно четырнадцатый за вечер. Да и на почте завал рабочих писем. Так бывает, если неделю не появляться в офисе и не отвечать на звонки.

С той ночи, когда Матвей вернулся с подкаста и долго стоял под ледяным душем, не обращая внимания на температуру, он игнорирует весь внешний мир.

А мир ему мстит. Не спит он тоже неделю.

Сбросив вызов, Матвей откладывает телефон на стойку, но тот снова начинает жужжать, вгрызаясь в полированный камень. Корпус совершенно целый, если не считать небольшой вмятины на нижнем углу.

Он смотрит на светящийся экран минуты три, пока