Матвей так сильно сожмет челюсти, что раскрошатся зубы. — Женитьба против воли — это не любовь. И даже цветы — не любовь.

Он молчит, глядя на нее сощуренными глазами.

Мне кажется, что если бы он мог прямо сейчас ее придушить — придушил бы.

Но свидетелей многовато.

— Он хотя бы пытался, — цедит Матвей сквозь зубы. — А мать не могла.

— Как она могла тебя любить, если ее саму никто не любил? Нельзя отдать то, чего у тебя нет.

— Могла сделать аборт, раз так!

Он выплевывает эти слова с таким презрением, что на меня накатывает приступ тошноты.

Низ живота холодеет, и приходится прикрыть глаза, аккуратно дыша носом, чтобы прийти в себя.

Я всегда за выбор женщины, как любая здоровая феминистка.

Поэтому резкая реакция удивляет меня саму. Могла же? Что не так?

Пока я не понимаю, что есть нюанс.

Выбор женщины.

А не мужчины.

— Тогда ты бы не родился… — мягко говорит Алиса.

— Прекрасно, — губы Матвея кривятся в попытке улыбнуться. Раньше на месте этой гримасы была бы холодная улыбка нарцисса, но сегодняшний вечер что-то сломал в его отлаженном механизме. — Иногда это лучший вариант. Раз уж не повезло с родителями.

Я сглатываю.

Нет.

Так быть не должно.

Черт возьми, если он хочет продолжать эту эстафету нелюбви, то я не хочу.

— Ты прав.

На секунду мне кажется, что я ослышалась.

Это говорит Алиса?

Та самая Алиса, которая скорее откусит себе язык, чем признает правоту мужика?

— Что?.. — Матвей тоже сбит с толку.

Он хмурится, разворачиваясь к ней и забывая о зале, глазеющем на него.

Рубашка все еще зажата в пальцах, он совершенно о ней забыл. Как и о том, что стоит полуголым перед сотней женщин.

Хотя, что я знаю о нем, кроме неудавшегося полета?

Возможно, для него это привычное развлечение.

— Тебе очень сильно не повезло, — говорит Алиса. — Тебя и правда не любили, потому что тебя не должно было быть. Но если уж ты появился на свет — ты имеешь право на любовь. На заботу. На нежность. Папа должен был напиться от радости, когда ты родился и с утра купить самые дорогие удочки, игрушечный поезд и радиоуправляемый вертолет. Мама должна была дуть на твои ссадины, обнимать, когда тебе грустно и испечь твой любимый торт, когда ты принесешь первую пятерку.

— Нет… — говорит Матвей.

Слишком тихо, чтобы его услышать, но мы все молчим, и даже этот сиплый шепот разносится по всему залу.

— Да, — говорит Алиса. — Мама должна была сидеть весь вечер с тобой, когда девочка, которая тебе понравилась, не взяла твои цветы. Папа должен был рассказать, что мальчики тоже иногда плачут. Тобой должны были гордиться, тебя должны были обнимать, ради тебя должны были забивать на рваные ботинки и сломанный телевизор, лишь бы подарить плеер, который ты так хотел. Это ужасно несправедливо, что они тебя не любили. И не научили любить.

Мне кажется, я впервые вижу Матвея таким растерянным.

И даже потрясенным. Вроде бы простые слова, наверняка очень многим здесь они не кажутся какими-то особенными, но его глаза расширяются, и он не может оторвать взгляда от Алисы, ожидая продолжения.

— Ты имел право на их любовь. Ты родился для того, чтобы тебя любили.

— Да…

Он заворожен, как и большая часть зала.

Как и я.

— Но… — она делает шумный вдох и не сразу продолжает. — Твою маму тоже никто не любил. И не научил любить. Может быть, ее маму тоже. И ее маму. Так бывает. В этом нет ее вины. Как и твоей. Ты был маленьким и очень одиноким мальчиком. Пожалей себя.

На последних словах Матвей дергается, словно Алиса залепила ему пощечину.

И вскидывает голову.

— Нет. — Его голос снова тверд, насмешлив и холоден. — Я не собираюсь себя жалеть. И ее тоже.

— Но почему?!

— Жалеют себя только нытики и жертвы.

— Если мы себя не пожалеем, кто еще пожалеет?

— Мне все равно.

Матвей как будто осознает, зачем у него в руках рубашка.

Спокойно натягивает ее, неторопливо застегивает пуговицы. Все движения снова четкие, будто не было дерганых жестов разладившегося механизма.

И на губах — полуулыбка.

Все как будто кончено.

Момент упущен. Он больше никогда не позволит себе настолько открыться.

И это так больно, что я почти не могу вынести.

Поэтому делаю шаг из своего угла и говорю громко, чтобы перебить зарождающийся гул в зале:

— Знаешь, моя мама тоже меня никогда не любила.

Глава шестнадцатая. Матвей. Катарсис

Обрыв. Пустота.

Матвей смотрит Марте в глаза, ощущая в животе черный холод, сродни тому, сквозь который он летел с небес, обрывая свои крылья.

Но вот сейчас ему непонятно, нахера она вообще открывает рот.

Не могла просто уйти? Раз уж пряталась от него все эти дни — сидела бы в своей норе с кошками и дальше.

Она не появилась на фем-вечеринке, где он вынужден был общаться со страшными бабищами, которые к тому же смотрели на него с презрением.

Она забила на котокафе, поэтому не видела, что теперь там к нему липнут абсолютно все: кошки, девки, волонтеры, посетители.

Она пропустила его триумф на благотворительном вечере, где он пожертвовал крупную сумму на женский шелтер, и устроительницы даже заявили, что он — лучшее доказательство, что не все мужчины одинаковые.

Ей надо было появиться именно тут.

В момент, когда его выворачивает наизнанку, тошнит черной тьмой и болью, забытыми воспоминаниями и страхом, которые, как он думал, давно превратились в силу.

Не превратились.

И она не просто появилась.

Она перетянула на себя все внимание.

Матвей щурит глаза, пытаясь взглядом донести до Марты одну мысль — сгинь.

Исчезни.

Не здесь.

Не сейчас.

Но она спокойно идет сквозь толпу, и ее пропускают, чуть-чуть отодвигаясь и давая дорогу.

Скучающие, напряженные, враждебные лица женщин, насмехавшихся над ним весь вечер, меняются. Марту встречают улыбками. Ей кивают. С ней здороваются. Ей рады.

— Мой отец не насиловал мою мать, — говорит Марта. — У меня была прекрасная семья, а мой папа — лучший мужчина в мире. Просто моя мама хотела не семью, а стать актрисой. Но получила меня. И не смогла простить за это.

Она останавливается в паре метров от Матвея и улыбается уголком губ. Но глаза у нее остаются ледяными. Это царапает что-то глубоко внутри. Он видел ее совсем другой. Раньше она смотрела на него иначе.

— Потом родилась моя сестра, — продолжает Марта. — Вовремя — мама как раз прониклась своей новой ролью.