это было сбрызнуто бальзамическим соусом и украшено листиками красного шпината.

Великолепное исполнение. Великолепная подача.

Я уверена — на вкус тоже великолепно.

Наверное.

Потому что в ту же секунду, как блюдо выплыло из кухни, и до поры слабый запах рыбы и чеснока раскрылся во всем великолепии своего букета, я почувствовала, что меня сейчас вырвет.

Тошнота была такой сильной, что я ни секунды больше не могла оставаться на месте и выскочила так быстро, что чуть не перевернула стол.

Рвало меня мучительно и долго, словно весь организм решил вывернуться наизнанку и дальше существовать внутренними органами наружу.

— Пиздец… — вот и все, что я смогла выдохнуть, когда спазмы наконец прекратились, и я осталась сидеть прямо на полу ванной, прислонившись к прохладной плитке стены пылающей щекой.

— Пиздец — это да, — подтвердила Эмма, просачиваясь внутрь. Дверь закрыть я забыла. — Кто у нас счастливый папочка?

— Я не…

Попыталась возразить, но поняла, что отрицать совершенно бесполезно. Не так я планировала рассказать о своей беременности. Не так.

Я с трудом поднялась на ноги, чувствуя себя, словно после многочасовой тренировки в спортзале. Включила холодную воду, умылась, испытывая совершено животное наслаждение от ледяной воды.

Закрутила краны и обернулась к Эмме.

Что скажет любимая сестричка?

— Мама там волнуется, — сказала любимая сестричка. — Но я ей наврала, что ты еще со вчерашнего дня жаловалась на несвежие суши, которыми тебя накормили на свидании. Так что теперь она с папой обсуждает, что нет никакого смысла ходить в дорогие рестораны — все равно отравят.

— Спасибо.

— Поговорим? — Эмма сплела руки на груди и вздернула подбородок, готовая к отказу.

— О чем? — устало выдохнула я.

— Не знаю, — дернула она плечом. — Ты выглядишь, как человек, которому надо поговорить. Хочешь — о новом сезоне Бриджертонов. Хочешь — о том, что будешь делать с ребенком.

Я вытерла руки о полотенце. Для меня мама вешала красное, для Эммы — розовое. И это все, что надо было о нас знать людям, приходящим в этот дом.

Покосилась на закрытую дверь.

За ней меня ждал божественный аромат рыбы и жареного чеснока.

Может, я лучше в ванной останусь жить?

— Мама кондей на фильтрацию включила, — мгновенно поняла мой взгляд Эмма. — Но пока выветривается, пойдем на балконе потусим.

— Холодно.

— Я тебе мамину шубу дам.

— А ты?

— А я в пледике.

Пока мы перемещались на балкон, а Эмма тащила мне из коридора огромную медвежью шубу, которой лет было, как мне, снова замутило. Но на балконе сестра быстро распахнула окно, и я глубоко вдохнула, чувствуя, как морозный воздух выжигает каждую молекулу рыбного запаха из моих легких.

Тяжелая шуба густо пахла старым зверем, но этот запах меня почему-то успокаивал. Я даже уткнулась носом в воротник, глубоко вдыхая.

— Даже не буду спрашивать, как тебя угораздило…

— Что-то новое придумали в этой области? — огрызнулась я.

— Придумали, — кивнула Эмма серьезно. — Примерно пятьдесят лет назад научились делать детей в пробирке.

— А. Нет. Я по старинке.

— Странно, — она хмыкнула. — Я была уверена, что моя сестричка-феминистка пойдет за ребенком только в банк спермы.

— Ты серьезно?

— Ну, чтобы не взаимодействовать с этими токсичными мужланами.

Наконец надышавшись, я отшла от окна и села в кресло. Эмма устроилась в другом, завернувшись в колючий красно-синий плед. Между нами стоял старый полированный столик с массивной хрустальной пепельницей на нем.

Папа давно бросил курить, но на балконе все осталось, как было.

Некоторое время курила Эмма и пользовалась этим наследством.

Мама почему-то позволяла. Мне, например, в шестнадцать здорово влетело, когда она нашла в кармане джинсов пачку «Мальборо».

— Вообще, конечно, я даже не думала, что ты решишься на ребенка, — сказала Эмма, пряча нос глубоко в недра пледа. — Вообще не твоя тема.

— Я не решалась. Оно само, — мрачно сообщила я.

— Тогда понятно… — Эмма помолчала. — Слушай, ну вот тебе уже тридцать четыре, да? Неужели никогда раньше ты не задумывалась о детях?

— А ты задумывалась? — перевела я стрелки.

— Мне не от кого.

— Ну вот. И мне не от кого. Было.

Честно говоря, я была уверена, что те, кто залетает сквозь презервативы, просто не умеют ими правильно пользоваться. Кто ж знал, кто ж знал…

— Даже теоретически не думала? — продолжала допытываться Эмма. — А как же материнский инстинкт?

— У людей нет инстинктов.

— Да-да, — скривилась она. — Не нуди. Я не про настоящий, а знаешь, гормоны всякие. Окситоцин, прогестерон, что там еще.

— Не в гормонах дело, — я встала на любимую тропинку занудства. — Гормоны сами по себе не требуют от тебя ребенка. Они подают сигналы, интерпретация которых зависит от того, что тебе внушает общество. Включились — и ты испытываешь пустоту внутри, странную тягу к чему-то, чего еще не пробовала. Если с детства внушать, что каждая женщина хочет ребенка — ты решишь, что это желание материнства. А если мы построим общество, где долгом каждой женщины будет хоть раз в жизни поучаствовать в оргии — начнешь тосковать по групповушке.

Эмма захохотала, так резко откинув голову, что стукнулась о стенку позади кресла.

Подавилась смешинкой, обиженно оглянулась назад, потирая затылок и устроилась в кресле так, чтобы в следующий раз разбить башкой стекло.

— Боже, Марточка, за что я тебя люблю, так за твой нестандартный взгляд на вещи! — фыркнула она. — Мои подружки как упрутся в «матка хочет ляльку», так и все, не сдвинешь. В двадцать пять каждая женщина обязана бредить ребеночком.

— Это потребность в смысле жизни, — пояснила я. — Женщин учат, что их смысл — это ребенок. Ну и все.

— То есть, тебе смысл не нужен?

— Нужен, почему нет? — удивилась я. — Только у меня он появился слишком рано. А ребенок… Знаешь, я была абсолютно уверена до какого-то возраста, что это опция по умолчанию. Школа-институт-работа. Гулянки-брак-дети. Обязательный путь для каждого.

— Ну-у-у-у… — протянула Эмма, вылетевшая с третьего курса медицинского. — Институт не у всех.

— И школа не у всех. И работа. И гулянки, и брак, и дети. Но это ты понимаешь, когда задумываешься. Если не задумываться, то с детства тебе в мультиках, книгах и фильмах показывают, что других вариантов не бывает. С чем бы сравнить… Вот, например, в пять лет ты ростом метр. Но точно знаешь, что в двадцать будешь метр пятьдесят как минимум. Это неизбежно — если нет тяжелых отклонений. Точно так же и с детьми.

— Главное — не читать феминисток, — съехидничала Эмма. — А то вся неизбежность пойдет коту под хвост.

— Ну не скажи. Большинство феминисток сначала прошлись по обязательной программе и только когда поняли, что муж