так думала? И вообще откуда узнал историю? Не думаю, что твои родители однажды позвали тебя на кухню, налили чая с ромашкой и сообщили, что ты родился от изнасилования!

Не чуть-чуть. Я довольно сильно ненавижу ее в эту секунду.

Почти так же сильно, как Матвея.

— Без понятия. Откуда-то узнал.

— Откуда?

— Не знаю! — рявкает он, так что я вздрагиваю.

Зато из его голоса пропадают пыльные расползающиеся трещины, которые меня пугали с момента, когда он прохрипел «Больно!»

Может быть, Алиса знает, что делает.

Уже более спокойным тоном Матвей говорит:

— Мне было лет четырнадцать, я отпрашивался к другу с ночевкой, а мать не отпускала. Я психанул и спросил, какое ей дело, жив я или сдохну, если она меня все равно ненавидит. — Короткая пауза, и я почти вижу, как он делает вдох. — На это она сказала, что я такой же, как мой отец — эгоистичный мудак, который думает только о своих чувствах. В этот момент я уже все знал.

— Ну, не скажу, что уникальное высказывание, — Алиса смеется. — Кому из нас в этом возрасте не говорили, что мы эгоистки, встаньте и выйдите! Видишь? Все сидят.

— Хорошо. Значит, раньше. Когда родители ссорились, они старались говорить шепотом, но потом увлекались и начинали орать, — Матвей говорит все быстрее, будто стараясь проскочить это место. — Вот из обрывков я и понял. И когда мать с подругами бухала, тоже. Они говорили намеками, но они складывались в единую картину.

— Может быть, ты неправильно понял?

— Нет. Правильно. — Матвей молчит после этого так долго, что я удивляюсь, почему Алиса не задает следующий вопрос. Но она видит то, чего не вижу я. А он продолжает: — Еще был разговор с отцом. Про… пчелок. И тычинки. И гондоны. Он сказал всегда предохраняться. Вообще всегда. Даже когда сносит голову. Иначе я очень об этом пожалею.

— И ты его послушался?

— В тот момент все сложилось. И да. Я уверен, что ни один человек в мире никогда не обвинит меня в том, что он появился на свет.

Закрываю глаза, чувствуя, как холодеет кровь.

Вот тут ты ошибаешься. Очень сильно ошибаешься.

Кладу ладонь на живот. Уже привычный, инстинктивный жест. Там еще никого нет, лишь несколько поделившихся клеток, которые еще толком даже не прижились. Но мне уже так безумно жаль этого неслучившегося еще человека!

Чей отец так сильно не хотел появляться на свет сам.

Мне не жаль Матвея. Я не разрешаю себе испытывать к нему жалость.

Но его ребенка — да. Очень.

Держись, малышка.

— Во время ссор мы порой говорим такое, что никогда не сказали бы в здравом уме. Это все лишь слова. Может быть, твоя мама любила тебя всем сердцем. А отец просто хотел уберечь от ошибок.

— Не любила. — Матвей говорит твердо, в процессе разговора уже все решив. — Она кормила и одевала меня. Иначе соседи не поняли бы. И на людях даже хвалила.

— Это немало.

— Мало. Она никогда меня не обнимала. Когда я плакал, она говорила — «поплачь, поменьше поссышь». Она говорила, что за хорошие оценки не хвалят — это норма. И что помогать по дому надо без напоминаний. Это не повод для гордости.

— Я не верю, что она совсем не баловала тебя.

— Баловала… — голос Матвея неуловимо меняется. В нем появляются слишком знакомые бархатные нотки, соблазнительные и мягкие. — Иногда. Вдруг что-то случалось, и она на целый день тащила меня в парк аттракционов и разрешала кататься на всех. Покупала кучу игрушек. Кормила мороженым без ограничений.

— Вот видишь! — А вечером она говорила, что я неблагодарный. Она столько для меня сделала, а я все еще не отличник. И не проявляю никакой благодарности. Хороший сын за такой праздник обязательно бы убрался дома и послушно себя вел бы.

— Я ее понимаю.

— Да? — Матвей негромко смеется. — Я тоже. Это отличная стратегия. Сначала заваливаешь подарками и комплиментами, а потом не отвечаешь. А когда тебя спрашивают, что случилось — говоришь, что ожидал совсем другого. Это даже на нее саму отлично работает. Сейчас мать меня обожает и благодарна за каждый звонок, потому что я подцепил ее на тот же крючок. Получить любовь очень легко.

Он молчит несколько долгих секунд. И Алиса молчит тоже.

И аудитория молчит.

Только я зажимаю руками рот, чтобы в притихшем зале никто не услышал всхлипов.

— Когда она тебе больше не нужна, — говорит Матвей в этой тишине.

Не могу больше оставаться в коридоре. Здесь спокойнее, но я должна видеть его лицо.

Стараясь не дышать и не хлопнуть случайно дверью, просачиваюсь обратно в зал.

Но остаюсь у входа в уголке. На всякий случай.

Мне так хреново, что я бы сейчас выпила нормального вина, но, боюсь, не время. Когда-нибудь потом, может, даже сегодня ночью, у меня с собой будет серьезный разговор на тему — почему я не забыла этого мудака в ту же секунду, как прочитала то сообщение.

Но не сейчас.

Сейчас силы нужны для другого.

Я не собираюсь убеждать себя, что не чувствую то, что чувствую.

Не собираюсь притворяться, что Матвей мне безразличен.

Вообще врать себе — не собираюсь.

Мне нужно принять самое важное решение в жизни, и я не буду закутываться в иллюзии.

Моей силой всегда был трезвый взгляд на вещи. Иначе я бы не стала феминисткой.

Когда мальчик дергает тебя за косичку, он это делает не потому, что ты ему понравилась. А потому, что хочет причинить боль.

Из каких соображений?

Не может справиться с эмоциями? Или такая уж у него любовь — «причинять боль, испытывать боль»?

Мне все равно.

— А что твой отец? — спрашивает Алиса, уже переварившая предыдущие откровения Матвея. — Он умел любить?

— Не знаю, — пожимает плечами Матвей. — Не пил, дарил цветы маме, мыл посуду на Восьмое марта. Наверное, любил.

— По-твоему, этого достаточно?

— А что еще? Где б она еще такого мужа нашла? Деньги в дом приносит, не бросил, не бьет. Если бы не он, вышла бы замуж за сопляка-ровесника, который бросил бы ее с младенцем или начал бухать. Конечно, любил.

— Выходит, мама виновата, что тебя не любила, — аккуратно уточняет Алиса. — Зато отец — молодец, потому что покупал цветы? И это по-твоему любовь?

— Да.

Он хочет добавить что-то еще.

Открывает рот. Набирает воздуха в легкие. Замирает.

Закрывает.

Снова открывает.

Но не находит слов.

Стискивает зубы, так что на скулах вздуваются желваки.

— Изнасилование — это не любовь, — жестко говорит Алиса, и мне кажется, что еще мгновение, и