из этой темноты пробился вопрос:

— Ну и каково это — быть ангелом?

Хуево.

Ангелом быть хуево.

Матвей уже не мог ответить, потому что беспощадный свет, льющийся с потолка, затапливал его целиком, слепил, выжигая глаза.

Боль была невыносимой. Адской.

Даже близко не похоже на все, что он испытывал до сих пор.

Как будто он не возносился, а падал в пекло.

Обжигающая боль соединялась с обжигающим светом в раскаленный добела кошмар.

— Чувствуешь ли ты божественную любовь, мой падший ангел, возвращающийся домой?

Он не знал, наяву ли прозвучал этот голос или донесся из прошлого.

Там и тогда, в темном подвале, наполненном людьми, плотной тяжелой музыкой, дымом и запахом благовоний, над его головой на колосниках стоял хор.

Три девушки с чистыми, ясными голосами.

Одна из них — настоящий ангел, пела хрустальным сопрано, поистине небесным.

От которого ему было лишь больнее.

И чем выше он возносился, тем громче звучали их голоса.

Тот, кто задал вопрос, был мужчиной.

И на мгновение он решил, что это и есть бог.

Встречающий на небесах объятого ослепительным пламенем Матвея.

Теперь придется отвечать за все. Предстать перед Ним, посмотреть в глаза Тому, кто создал его и ответить, почему он извратил божественную идею.

Сам.

Своим выбором испортил совершенное творение.

В этот момент Матвей запаниковал.

Он хотел подать знак, чтобы его опустили вниз, но забыл, что нужно делать.

А небо было все ближе и ближе — он не мог туда попасть!

Запаниковав, он дернулся и попытался прямо в воздухе соскочить с тросов, сорваться с крюков. Это ему не удалось — и не могло удастся.

Но кожа не выдержала его метаний и судорог.

Хирургическая сталь прорвала ее — и он рухнул вниз.

Летел он целую вечность. Сквозь тьму и боль.

Иногда ему кажется, что он до сих пор летит.

А иногда — что он умер, ударившись о деревянный пол.

— Больно.

Это было единственное слово, которое он сумел прохрипеть в ответ на вопрос.

— Что? Скажи громче!

Вдох. Выдох. Вдох.

Вдох. Вдох.

Вдох.

— В общем… практика пошла не по плану. — Его голос прозвучал настолько нормально, что он сам себе изумился до глубины души. — Нарушение техники безопасности и слишком экстремальное развлечение для новичка. Я отказался ехать в больницу, дурак был. Ну, они там опытные ребята, меня кое-как залатали. Шрамы остались.

Тишина в зале показалась ему оглушительной.

Рев крови в ушах стих так резко, что он даже покачнулся.

Ватная глухота окутала со всех сторон.

Говорить, словно в подушку, прижатую к лицу, было странно, но Матвея так удивляло нормальное звучание собственного голоса, что он продолжил.

— Я больше не практикую БДСМ. Только если какая-нибудь игривая девочка попросит ее отшлепать как хулиганку. Или сама захочет запустить коготки мне в грудь — это пожалуйста.

Усмешка.

Вдох.

Вдох.

Вдох.

— Я предпочитаю причинять боль иначе.

Слишком откровенно.

Он понял это в ту же секунду, почувствовав вонзившийся в него взгляд. И обернулся.

Вот она.

С бокалом в руке и такой лютой ненавистью в глазах, что перехватило дыхание.

Марта сидела ровно напротив. Даже странно, что он не заметил ее сразу.

Белая как снег.

Но он не чувствовал от нее ни сочувствия, ни ужаса, которыми клубился остальной зал. Женщины всегда жалеют мужчин. Даже мудаков. Такая у них любовь.

Алиса продолжала задавать вопросы, и Матвей отвечал на них.

Машинально. Откровенно.

Глядя прямо в глаза Марте, сидящей напротив.

— Зачем ты вообще причиняешь боль?

— Я же сказал — такая у меня любовь.

— Не знаешь другой?

— А другая бывает? — Разве тебя не любила мама?

— Нет. Мама меня ненавидела.

— За что?

— За то, что я родился.

— Она этого не хотела?

— Нет. Но выбора не было. Аборт делать было поздно.

— А твой отец? Он хотел ребенка?

— Он хотел мою мать. И был рад, что ее заставили выйти за него замуж, чтобы скрыть позор.

— Она не хотела замуж?

— Нет.

— Она его не любила?

— Нет.

Матвей не обратил внимания на изменившиеся взгляды, направленные на него.

Потому что сам смотрел только на Марту.

— Зачем же она вышла за него замуж?

— У восемнадцатилетней девки в провинции, которую обесчестил взрослый мужик, не такой уж большой выбор. Надо было скрыть позор.

— Он… Твой отец изнасиловал твою мать?

— Да. И появился я.

Глава пятнадцатая. Марта. Нелюбовь

— Мы как-то удалились от темы БДСМ… — говорит Алиса после долгой паузы, наполненной тишиной.

— Понял. Я сейчас уйду.

Матвей нагибается за брошенной рубашкой. Движения его резкие и дерганые, словно разладился сложный механизм управления телом, и нервные импульсы проходят то с запозданием, то сразу в тройном размере.

Зато он обрывает нить взгляда между нами, и я наконец могу вдохнуть.

Засасывающая пустота его глаз отпускает меня, и холод в крови отступает, сменяясь волной тепла. Дышу, пока можно, забывая думать.

— Нет, останься! — поспешно говорит Алиса. — Это важдый разговор, давай продолжим.

— Зачем? — Матвей резко разворачивается к ней. — Тебе вообще похер, на чем делать контент?

— Будем считать, что так, — соглашается она.

На ее месте я бы отступила. Не смогла бы провернуть меч, на который он сам насадился в прямом эфире.

Но я не Алиса.

У меня совсем другая ситуация.

Внутри меня — крошечная частичка Матвея, которая еще даже толком не живет, но уже чувствует. Уже унаследовала его боль, страх и одиночество.

Если я рожу ребенка — у него уже не будет отца. В любом случае.

Будет лишь ледяное чудовище, павшее с небес. Проводник нелюбви и жестокости.

Матвей держит рубашку в руках, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Мне кажется, он совсем забыл, что раздет, забыл, что только что собирался делать.

Настолько, что когда она выпадает из его пальцев, он с недоумением смотрит на пол, а потом поднимает глаза и обводит взглядом зал. Сую бокал в руки Морре и выскакиваю за дверь, проскользнув за спинами людей.

В коридоре у меня подгибаются ноги, и я прислоняюсь к стене, прижимая руку к горлу, где суматошно бьется сердце.

Нет, я не ухожу.

Я хочу дослушать.

— Где же… — говорит Матвей, и я на мгновение задыхаюсь от ужаса, что он сейчас меня найдет. Но он продолжает совсем о другом: — О чем тут говорить?

— О твоей матери.

В голосе Алисы — любопытство, и я немного, совсем чуть-чуть ненавижу ее в эту секунду.

— Моя мать меня ненавидела за то, что из-за меня она оказалась в ловушке.

— Откуда ты знаешь, что она