к телу любовницы часто говорили ему, что шрамы вызывают в них неуютное ощущение — словно они сами испытывают отголоски той боли, что испытал он.

Одна, нейробиолог по профессии, рассказала, что это называется викарная боль и благодарить за нее надо зеркальные нейроны.

Женщины намного эмпатичнее мужчин и испытывают это чувство чаще.

К возбуждению и восхищению, которые излучал зал, добавилась жалость.

Страх. Ожидаемо.

Отвращение.

Отторжение — холодное, без примеси брезгливости от физиологичности ран.

Эротический зуд. Вот эти точно попали на подкаст не случайно. БДСМ в их жизни занимает не последнее место.

Трепет. Восторг.

И такая знакомая нежная грусть, что он даже обернулся через плечо, ожидая увидеть взгляд Марты. Но нет — показалось.

— О! Дорогие слушатели, я редко жалею, что у нас не видеоформат, и сегодня один из таких дней. Это действительно красиво! Как будто кто-то оторвал нашему красавчику Матвею крылья! Расскажи, как ты заработал свои раны?

Да-а-а-а… Ведущая точно из тех сумасшедших извращенок, что набрасывались на него как безумные, стоило им увидеть шрамы.

— Тебе понравится эта история, — он бросил на нее проницательный взгляд.

Она сощурила светлые глаза, возвращая ему сочащуюся сладким ядом улыбку.

Если бы не Марта, он бы поиграл с этой Алисой.

Но не сейчас.

— Это было почти двадцать лет назад… — Матвей повел плечами, чтобы накинуть рубашку обратно, но зал хором издал протестующий вопль, и он бросил ее на пол, оставшись обнаженным по пояс. — Я был совсем юным пацаном. Недавно женился, но с женой все было очень сложно.

— Она тебя не понимала? — ехидно вставила Алиса. — Бедняжка!

— Она слишком хорошо меня понимала, — Матвей обвел взглядом зал, посмеивась над тем, как много женщин опустили глаза. — Но у меня было маловато сексуального опыта, и я не хотел за всю жизнь не попробовать ничего, кроме супружеской постели. Я слишком любопытен.

— У-у-у-у-у, дорогой… — протянула Алиса. — Тут ты не найдешь понимания.

— Никогда не искал. Я искал себя.

— И первым делом пошел туда, где причиняют боль?

— Моя жена говорила, что я жестокий зверь и для меня любовь — это причинять боль, терпеть боль. Что еще я мог выбрать?

— Почему же не с ней?

— То есть, мало того что я причиняю ей боль душевную, я должен был предложить причинить физическую? Алиса, а ты правда феминистка и выступаешь за женщин?

— Ничего ты не знаешь, Матвей Сноу… — покачала головой ведущая. — Надо было просто спросить.

— Я хотел сначала разобраться в себе и вернуться к ней с готовыми ответами.

Матвей отвернулся от Алисы и вновь обвел взглядом зал. Во взглядах, направленных на него, кипело такое варево эмоций, что он чуть не захлебнулся в них.

— Продолжай, — услышал он за спиной. — Тебе понравилось избивать женщин?

— Я вырос в маленьком провинциальном городе, Алиса, — ровным тоном сказал Матвей. — Избить женщину у нас называется обычным вторником. А вот ударить ее плетью… Это было красиво. Черные тонкие змеи, целующие белую женскую кожу, на которой вспухают алые полосы…

— Отвратительно.

— Да. Потом стало отвратительно, — согласился Матвей. — Эти следы наутро превращаются в кровоподтеки ничем не интереснее тех, что после удара кулаком.

— Значит, ты решил терпеть боль?

— Нет, когда били меня, я понимал еще меньше. Зачем платить за билет на БДСМ-пати, если можно зайти за гаражи и получить пизды бесплатно?

Алиса тихонько фыркнула у него за спиной, прикрыв микрофон рукой.

Но быстро вернулась к подкасту:

— К делу, дорогой, к делу! Переходи к шрамам! Или тебе просто нравится стоять голеньким перед сотней женщин?

— Конечно, нравится, — ухмыльнулся Матвей и нагнулся за рубашкой.

Но в зале раздался свист, и он вновь повернулся, напрягая мышцы, чтобы продемонстрировать им свое тело. Оно почему-то очень нравилось женщинам. Повезло с генетикой — неделя в спортзале, и на животе проступают вожделенные для них кубики.

— Я искал новый опыт. Мне говорили, что БДСМ — это выход за пределы себя, своих ожиданий и реальности вообще. Поэтому когда мне предложили вознестись, как ангелу, я согласился.

Матвей редко рассказывал эту историю.

Почти никогда.

Один раз — Лере.

Один — случайной любовнице, когда был слишком пьян, чтобы следить за языком.

Один — психологу. Совсем юной наивной девчонке, которая так откровенно пускала на него слюни во время сеансов, что было сложно устоять.

И ей он поведал все подробности. Описал все ощущения. И то, чем закончилось вознесение.

Бедняжка разрыдалась и, бросившись к нему, начала целовать в каком-то истерическом экстазе. То ли жалея, то ли желая. Он так и не понял.

— О-о-о-о-о! — Алиса жестом попросила его повернуться, чтобы еще раз посмотреть на шрамы. — И что же пошло не так во время вознесения?

— Примерно все.

Матвей сам не ожидал, насколько сложно будет говорить о той истории.

Горло сжималось так сильно, что приходилось говорить медленнее, прилагая сознательные усилия, чтобы голос не звучал сдавленно. Но паузы между словами становились все длиннее, и это выдавало его с головой.

— Крюки вставляли заранее, в отдельной комнате. Протирали кожу спиртом, прокалывали сначала иглами, потом уже крюк из хирургической стали, оставляя снаружи петлю для троса. Это не так больно, как кажется. Практика довольно распространенная. Но обычно вешают не на два крюка, а больше, но я… настоял. Чтобы выглядело… эффектнее.

Ему пришлось сделать резкий вдох, потому что воздуха перестало хватать даже на одно слово. Перед глазами роились черные мушки, голову сдавливал железный обруч, а сердце бухало в висках.

Шум в зале становился все громче, и Матвей сделал паузу, надеясь, что Алиса попросит сохранять тишину. Ведь идет запись подкаста. Но она не вмешивалась, и он хотел сделать это сам, но оглянулся и понял — все молчат.

Собравшиеся в зале женщины молчат, сидят застывшими ледяными статуями и смотрят на него распахнутыми глазами. С ужасом в них.

Шум, который ему чудился — ток его крови, оглушительный, как ревущий водопад.

— Эти… крюки… Они безопасные. Надо только быть аккуратнее. Лучше всего использовать дополнительную страховку, чтобы вес тела приходился не только на проколы. Но я… хотел по хардкору, без читерства. На меня надели белый балахон. И вывели в зал. Там прицепили к тросам. Начали поднимать. Было темно. Только сверху лился яркий свет.

Приходилось говорить короткими рубленными фразами, чтобы успевать следить за дыханием. Если он ничего не говорил — воздух отказывался проникать в легкие, поэтому приходилось продолжать, чтобы не задохнуться.

С усилием. Уже понимая, что все видят, насколько он не в порядке.

Но он сам зала уже не видел. В глазах потемнело окончательно.

Сквозь шум