раз[378]. Как сообщала газета «Аргументы и факты», на первых альтернативных выборах по многомандатным округам не получили доверия избирателей и оказались среди резервных депутатов более 200 партийных работников, свыше 2000 хозяйственных руководителей, 691 руководящий советский работник[379]. Местные партийные комитеты были обеспокоены и, опасаясь влияния «случайных или субъективных факторов» в ходе выборов, стали выступать за выработку защитных механизмов для определенных категорий работников[380].

Внедрение принципа альтернативности сразу показало сокращение возможности партийных комитетов по регулированию состава Советов, растущие настроения избирателей, направленные против управленческого аппарата. Как пишет исследователь Д. Г. Красильников, «новый принцип выборности депутатов, снижение роли партийных органов в формировании депутатского корпуса и антибюрократическая тенденция создавали условия для основательного изменения состава Советов»[381].

Накануне XIX Всесоюзной конференции КПСС вышла книга под редакцией помощника М. С. Горбачева Г. Х. Шахназарова «Самоуправление: от теории к практике». В ней по-прежнему говорилось о возрастании роли КПСС как «объективной закономерности»[382], отвергался «тезис современного ревизионизма о равном партнерстве», согласно которому компартия ставится на одну доску с другими политическими партиями и общественными организациями. Такая модель социализма считалась неприемлемой, поскольку руководящей роли компартии в социалистическом строительстве она противопоставляла «свободную игру политических сил», наличие оппозиции, ведущей легальную борьбу с коммунистической партией за власть. «Она — сколок с буржуазной политической системы»[383], а потому отвергалась в принципе. «Не сужение партийного руководства теми или иными сферами общественной жизни, — писал приближенный к Горбачеву ученый-обществовед — <…> а, напротив, повышение уровня, эффективности такого руководства <…> — такова закономерность, вытекающая из необходимости охватить партийным влиянием все стороны социализма…»[384]

Все это вносило некоторую успокоенность, что перестройка не предполагает «потрясения основ». Проблемы разделения функций между партийными и советскими органами всегда находились в центре внимания правящей партии. Да и «введение в практику альтернативных выборов в Советах всех уровней»[385] в условиях «единства партии и народа» не вызывало опасений. При таких условиях можно было сколь угодно говорить о «возрождении полновластия Советов». Поэтому, когда в своем докладе на XIX Всесоюзной партийной конференции, проходившей летом 1988 г., М. С. Горбачев обозначил курс на «распределение властных полномочий между партией и государством», а также «необходимость реорганизации руководства местными делами на принципах самоуправления, самофинансирования и самообеспечения» мало кто заметил совершаемую подмену в связке «партия — Советы». Просто их поменяли местами. В оборот запускался лозунг Великой Октябрьской социалистической революции «Вся власть Советам!» Бывший член горбачевского Политбюро В. И. Воротников вспоминал, как обосновывал эту идею М. С. Горбачев. На заседании Политбюро в июне 1986 г. на вопрос, должна ли партия «делегировать определенную долю своих прав Советам?», Горбачев ответил: «Да не долю. А все»[386].

Однако на самом деле никакого возвращения к Советам в той форме, в какой они рождались как власть в далеком 1917 г., не планировалось. Обращение с лозунгом «Вся власть Советам!» в период перестройки было довольно вольным. Не учитывалось, что характер советской власти и отношение к ней самой партии большевиков и лично В. И. Ленина претерпели серьезную эволюцию и различались на разных этапах политической борьбы. Под лозунгом «Вся власть Советам!» большевики пришли к власти, но когда в 1920–1921 гг. их противники подняли на щит лозунг «Вся власть Советам, а не партиям!», В. И. Ленин назвал это контрреволюцией, расчищающей дорогу перед белогвардейщиной. Он понимал, что превращение Советов в общенациональные, общедемократические органы — это хотя еще и не парламентаризация Советов, но — через возрождение «учредиловки» — промежуточный этап к полному их разгрому, реставрации буржуазных порядков и формирования классического буржуазного парламента.

Появление на многочисленных митингах в 1988–1989 гг. лозунгов «демократической контрреволюции» образца начала 1920-х гг. и публикаций о разогнанном большевиками в 1918 г. Учредительном собрании говорило о том, что именно по такому сценарию и планировалось реформирование советской власти. Таким образом, лозунг «Вся власть Советам!» в новых исторических условиях использовался для возрождения парламентаризма. И постепенно вытеснялся лозунгом «строительства правового государства». В основе лежал тезис — отрицание классового характера социалистического государства, которое якобы не допускает даже малейших привилегий: «Теперь свободой начинает пользоваться не расплывчатое „большинство народа“, а каждый человек в отдельности», — писал главный теоретический журнал партии. Для этого «правление людей» должно быть заменено «правлением закона»[387]. Как будто законы не люди составляют и составляются они не для того, чтобы, ущемляя свободу одних, давать свободу другим.

Но своим острием эта идея была направлена против КПСС как правящей партии, ибо позволяла усомниться в законности ее статуса. Ведь большевистская партия пришла к власти в 1917 г. не совсем законным путем, как и любая другая революционная или контрреволюционная сила, разрушающая старый порядок. И хотя для законодательной отмены ст. 6 Конституции СССР, закреплявшей «руководящую и направляющую силу советского общества» за КПСС, потребовалось еще какое-то время, идейное и юридическое обоснование под нее было подведено еще в начале 1988 г., т. е. даже до XIX партийной конференции. По свидетельству помощника генсека А. Черняева, на встрече с секретарями обкомов 11 апреля 1988 г. Горбачев во всеуслышание заявил, что партия «не демократическим путем присвоила себе нынешнее положение». «Весь мир нас критикует за то, что у нас партия управляет страной вопреки закону»[388].

Таким образом, между Советами и парламентаризмом вольно или невольно ставился знак равенства. Руководство партии не понимало, что Советы и парламент — институты двух противоположных систем. Советы — демократическая организация трудящихся, парламенты до сих пор везде — сплошь буржуазные. Советы не признавали классическое, принятое в президентско-парламентской структуре разделение властей, а только руководящую роль коммунистической партии, проводившей через них свою партийную политику. И наконец, в отличие от постоянно работающего парламента, Советы — непрофессиональные органы власти. Нигде и никогда рабочий класс особо не демонстрировал способность конкурировать во время парламентских выборов «на равных» с профессиональными политиками или управленцами и в особенности с предпринимателями, да и готовностью поменять рабочую профессию на костюм парламентского политика тоже не отличался. Зато оказался способным в классовых боях с буржуазией в начале ХХ в. создать свои демократические органы политического представительства, ставшие зачатками будущей советской власти. В годы перестройки под лозунгом «Вся власть Советам!» много говорили о парламентских традициях, но мало о пролетарской природе советской власти.

Демократия была понята как «демократия вообще», как некий идеал, одна из «общечеловеческих ценностей». К руководству КПСС пришли люди, словно бы не знавшие марксистское положение о социальной обусловленности демократии и ее классовой окрашенности. Каждый класс общества, каждая социальная группа привносит в общественное движение свои интересы и социальную ограниченность, обусловленные объективным положением в социальной структуре общества. Значит, политика демократизации могла означать или легализацию всех форм демократии, отражающих