и причины, как тогда говорили, застойных явлений связывались исключительно с явлениями субъективного порядка, как то консерватизм, слабоволие, некомпетентность, эгоизм и т. п. Изначально Горбачев не верил в возможность оппозиции его курсу. Поэтому долгое время он был убежден, что оппозиция — это «люди, которые не могут включиться в перестройку». Просто надо их «включить в эти процессы» и, как он говорил на Политбюро в марте 1988 г., «все переварится, переплавится в котле демократических процессов»[404]. То, что «люди» могут иметь определенное классовое положение и соответствующие ему интересы, что эти объективные интересы могут не совпадать с интересами других по классовому положению людей, Горбачеву, как, впрочем, и партии, было невдомек. Вплоть до распада СССР и своей отставки Горбачев верил, что сможет «продвигать реформы не путем насилия одной части общества над другой, а путем консенсуса. На худой конец, приемлемого для основных политических и социальных сил компромисса»[405].

Для обоснования лозунга «Больше демократии! Больше социализма!» была использована ленинская идея о социализме как «живом творчестве масс». «Лозунг был провозглашен революцией 1917 года. А по-настоящему осваивать его смысл и значимость мы начинаем только сейчас — через демократизацию и гласность, через включение человека, личности, таланта в общественное творчество», — говорил Горбачев в интервью журналу «Тайм» (США) в мае 1990 г.[406] Разница между Горбачевым и Лениным в этом вопросе заключается в том, что последний анализировал действия народных масс с классовых позиций, зная и активно используя в интересах опять же определенного класса специфические особенности, сильные и слабые стороны каждого участника движения, даже если речь шла об участии «народа» в верноподданнических царизму демонстрациях или в еврейских погромах.

Это тоже «общественное творчество», на которое окружение Горбачева сознательно или бессознательно не хотело обращать внимание. Ведь тогда следовало бы признать, что «демократии ВООБЩЕ» не существует. Если Ленин в свое время призывал «выкинуть общедемократическое знамя», чтобы объединить вокруг партии все слои и элементы, способные бороться с царизмом, с остатками феодализма, то во время перестройки лозунг демократизации означал выход на арену истории сил, противостоящих существующему строю. А такой силой в это время объективно мог быть только зарождавшийся в недрах системы капитал.

Для обоснования действительного замысла политической реформы была призвана в помощь и анархическая идея о самоуправленческом обществе. Суть ее — в чрезмерном выпячивании дихотомии «государство — общество», которые находятся будто бы всегда во враждебных отношениях независимо от классовой структуры последнего. Социалистическое «гражданское общество» в анархистском духе представлялось некой ассоциацией граждан, коллективов, территориальных общностей, которая «поставит на место государство и всю политическую надстройку»[407]. Общество, дескать, поэтому нуждается в освобождении от государственного регулирования деятельности различных сфер общественной жизни. Доказывалось, что «социализм в преимущественно государственной форме исчерпал свои возможности» и надо ставить вопрос «об обратном поглощении государственной власти обществом»[408].

Для этого предлагалось снимать всяческие ограничения и поощрять различные формы самоорганизации и самодеятельности населения в сфере экономики, культуры и пр., а неизбежное при этом углубление социального неравенства объявлялось благотворным и справедливым. Первичной формой самоорганизации общества объявлялись, исходя из духа и буквы Закона СССР «О государственном предприятии», трудовые коллективы, а то и территориальные сообщества. В перестроечных пропагандистских и теоретических материалах высказывалась и обсуждалась старая (разгромленная партией еще при В. И. Ленине) идея превращения Советов трудовых коллективов в первичное звено советской власти[409]. Некоторые приближенные к руководству партии обществоведы, как, например, Ф. М. Бурлацкий, даже делали расчеты того, сколько функций должно передать государство «гражданскому обществу»[410].

Схема выглядела очень удобной, ибо позволяла, с одной стороны, настраивать общество против существующего государства, а с другой — затушевывать противоречивые интересы различных социальных групп этого общества, стремящихся им «овладеть». Активно использовались и социал-демократические идеи о том, что в рамках политической системы общества должны согласовываться и приходить к определенному единству различные социальные интересы. При этом их классовая противоположность, а то и непримиримость, игнорировалась.

В тех условиях эти идеи помогали институционализироваться в рамках существующей политической системы силам, интересы которых она в принципе отвергала как несистемные, но до определенной степени (в силу своей демократичности) могла их интегрировать. В свою очередь эти силы, внедрившись в нее, могли до определенного момента приспосабливать ее к своим интересам. Пока эта система помогала им легализоваться и начать развиваться, они готовы были ее поддерживать, при этом постоянно ее подталкивая к дальнейшим преобразованиям. Но поскольку, опять же в силу своей демократичности, она была открыта всем, а значит, противоположным интересам, она тормозила идущие процессы размежевания и борьбы, постоянно идя на уступки тем или иным силам. Эти повороты власти зависели от степени активности и самоорганизации разных сил, и потому борьба могла идти какое-то время с переменным успехом.

В соответствии с логикой парламентаризации Советов следовал отказ от базового принципа их избрания — только по производственным единицам, в трудовых коллективах. Понятно, что сам по себе этот принцип автоматически не гарантировал для партии поддержания правящего положения на всех этапах социалистического строительства. Без руководства со стороны партии, регулирующей социально-классовый состав Советов и определенное соотношение между партийными и беспартийными депутатами, такие выборы не могли дать партии гарантии на все времена реализовывать свой генеральный курс. Для реализации этого курса Советы должны были быть коммунистическими по духу, а не по численности рабочих и крестьян. Система выборов по производственным единицам могла обеспечить их представительство в выборных органах, но только руководство и контроль партии за их деятельностью могли способствовать реализации общепартийного коммунистически выдержанного курса.

Но по замыслу реформаторов, не хотевших возвращения к «узкоклассовому» подходу, Советы должны были стать общенациональными представительными учреждениями, избираемыми в территориальных избирательных округах. Об этом свидетельствовал утвержденный в 1988 г. проект политической реформы. Была избрана формула «Советы + Съезд народных депутатов», что по сути своей означало сочетание советской формы власти с представительным учреждением парламентского типа, избираемым на основе свободных, прямых, альтернативных выборов по мажоритарному принципу.

Правда, после того, как в порядке эксперимента в РСФСР в двух районах Москвы и в некоторых городах других союзных республик были проведены выборы по производственным округам, в Конституцию СССР были внесены изменения. В нее записали выборы не по территориальным, а по избирательным округам, т. е. допускались как территориальный, так и производственный принцип выборов. Однако отношение к нему со стороны реформаторской команды оставалось противоречивым. В своих мемуарах Е. Лигачев рассказал, как во время одной встречи с рабочими в Ленинграде М. С. Горбачев высказался в поддержку выборов по производственным округам. И в то же время эта позиция потонула в дискуссиях, развернувшихся в СМИ сразу после