т. е. в той или иной степени согласие с их властным положением. При этом правящая партия может в той или иной мере учитывать позиции других партий, представленных в политической системе, вести с ними переговоры, создавать коалиции, даже правительственные, совместно бороться с несистемной («неконструктивной», «непримиримой» оппозицией). Законы всего лишь оформляют и защищают эту систему власти. Провозглашать «авангардную роль партии» без права на узаконенную, в том числе конституцией, власть значило обрекать ее на роль не авангарда, а арьергарда иных сил, открыто ведущих борьбу за власть. Но партия и не должна стремиться закрепить свой правящий статус законом, «партия работает» — вот в чем ее назначение, говорил о ней Горбачев[442]. И даже если бы перед ней замаячила перспектива завоевать власть, ей следовал бы сразу сигнал к отступлению. Компромиссы — удел слабых партий, либо теряющих власть, либо не уверенных и не желающих ее завоевать. Судьба КПСС это подтвердила. Любопытно в этой связи свидетельство Ю. А. Прокофьева, в разговоре с которым будущий член Государственного комитета по чрезвычайному положению(ГКЧП) и руководитель КГБ СССР В. Крючков, говоря о возможном введении чрезвычайного положения в стране, совершенно четко сказал, что партия не должна в этом участвовать и представители партии не войдут в состав комитета. «Партия должна быть в стороне от этого дела. Это дело чисто государственное», — цитирует Прокофьев ответ Крючкова[443].

Противопоставление Советов партии в условиях еще не сформированной многопартийности, когда правящая партия уже утратила свое положение, а ее ниша оказывалась пока не занятой, повело лишь к тому, что представительные органы превратились в арену столкновения не партийных, а групповых, индивидуальных, отраслевых, корпоративных, территориальных, национальных и прочих интересов. Их фрагментарность сама по себе уже придавала политической борьбе стихийный и непримиримый характер. Но именно на их основе стали складываться в новых Советах первые фракции, группы, коалиции и т. п. «Это было естественным отражением множественности социальных интересов в обществе, — вполне, кстати, по-марксистски напишет в 1995 г. своих мемуарах М. Горбачев. — <…> Ну а за выявлением групповых (или классовых) интересов должно было последовать формирование движений или партий»[444].

Их нужды со временем вывели бы снова на проблему партийного структурирования с правящей партией во главе. Но поскольку создать влиятельные и массовые партии вне КПСС и из некоммунистов несмотря на все попытки не удалось, главный удар был сосредоточен против КПСС. Настоящая многопартийность могла сложиться только на базе КПСС. Более 80 % народных депутатов-коммунистов, которые, по замыслу авторов политической реформы, должны были засвидетельствовать подтверждение авангардной роли КПСС в обществе, стремительно превращались в антикоммунистов.

Формальный подход к результатам выборов затушевывал тот факт, что приверженность перестройке выражалась в разном понимании целей и задач политики перестройки, как в обществе, партии, так и в команде реформаторов, что объясняется различиями социальных интересов. Но на них как раз меньше всего обращалось внимание во имя превратно понятого «консенсуса». В апреле 1991 г. объединенный Пленум ЦК и ЦКК КПСС признал ошибочность взгляда, что «КПСС, сделав редкий по смелости в истории политических партий шаг, будет оставаться общепризнанным авангардом». Неверной оказалась оценка «подлинного состояния нашего общества», не учитывалась «степень его расслоения, уровень политической и правовой культуры»[445].

Обретение нового депутатского статуса многими коммунистами использовалось не только как способ ухода от партийного контроля, но и для полного разрыва с партией, которая уже была не в состоянии выполнять функцию карьерного «лифта». Так, в Пермской области только за 1990 г. вышел из КПСС каждый 10-й депутат-коммунист. В ряде Советов этот процент был еще выше. В областном совете и Свердловском районном совете Перми за это время покинули ряды партии около 11 % депутатов, в Кировском райсовете Перми — 12,8 %, в Верещагинском горсовете — 13 %, в совете города Александровска — около 20 %[446].

Поскольку партийность с течением времени начинала больше мешать кандидату, чем помогать в предвыборной борьбе, акцент в агитационной работе переносился на достойные личные качества. Народные депутаты-коммунисты все сильнее дистанцировались от своей партии, ссылаясь, как, например, А. Собчак, на «собственную депутатскую свободу», или, как депутат И. Заславский, на «совесть», или, как депутат Н. Травкин, сначала на «здравый смысл», а уже потом на «что-то человеческое»[447]. «Важно, чтобы в Советы были избраны люди, пользующиеся авторитетом у населения и способные по-новому повести дело», — говорилось в постановлении Политбюро ЦК КПСС «Об итогах сентябрьского (1989) Пленума ЦК КПСС» от 11 октября 1989 г.[448]

Абстрактность политического анализа, оторванность от реалий с каждым днем обостряющейся политической борьбы — вот что лежало в основе подобных деклараций. «По-новому повести дело» — как? В каком направлении? В чьих интересах? «Пользующиеся авторитетом» у какой части населения? Без ответа на эти вопросы никакая политика не делается. Без ответа на эти вопросы даже избранный депутат оказывается, как признавал на своем опыте А. Собчак, «политической единицей», а то и «политической одиночкой»[449].

С одной стороны, при выдвижении кандидатов всячески подчеркивался «критерий компетентности», «способность занимать самостоятельные позиции», а не «критерий анкетный»[450]. Но, с другой стороны, только по «критерию компетентности» все труднее становилось объяснять растущие экономические трудности и ширящееся сопротивление политике перестройки разных социальных групп советского общества. С одной стороны, главной задачей объявлялось «адекватное представительство интересов различных групп трудящихся, слоев населения, представительство не только в общественных организациях, но и во внутренних органах управления». Но, с другой стороны, уже выборы народных депутатов СССР в 1989 г. привели к тому, что рабочие, как и крестьяне, оказались «недопредставлены» в высшем органе власти, а доля руководящих работников значительно превысила их долю в составе населения. Партийная наука не могла ни объяснить это несоответствие теории практике, ни дать ответ, «как это дело пойдет дальше»[451].

И все-таки, несмотря на всю противоречивость воззрений реформаторов, линия утверждения парламентаризма в общем выдерживалась. Шаг за шагом шел процесс по превращению КПСС в партию парламентского типа. Вопреки пониманию природы советской власти как непарламентской в августе 1990 г. О. Шенин, В. Купцов, Ю. Манаенков, А. Лукьянов направили в ЦК записку, в которой призывали депутатов — членов КПСС в соответствии с решениями XXVIII съезда «определиться в своей позиции» и «поначалу на принципах добровольности» объединиться в партийные группы (фракции коммунистов). По их убеждению, «фракционная», т. е. наряду с другими «фракциями», деятельность коммунистов поможет обеспечить «положение КПСС как авангардной силы общества и правящей партии».

В отношении тех коммунистов, которые не войдут во фракцию или будут оппонировать ее генеральной линии, авторы записки предлагали применять «меры партийного воздействия». Разработанный проект примерного положения о партийной группе (фракции коммунистов) в Советах следовало направить на места,