Такая позиция логично вытекала из основного идеологического постулата об «общенародном социалистическом государстве». Значит, в органах власти должен быть представлен весь народ. Но такого не было и нет ни в одной стране мира, даже там, где действуют те или иные более менее регламентированные системы пропорционального представительства. Ни в одной стране, кроме тех, где правящие компартии брали на себя функцию регулирования социального состава выборных органов власти, не было и нет системы политического представительства ВСЕХ классов и социальных групп в соответствии с их долей в структуре населения. Нигде и никогда, при любой системе, ограниченного или «широкого представительства республик, краев, областей, наций и народностей, общественных организаций», представительные органы власти не объединяли «людей, умеющих отражать общенародные интересы» в классово разделенном обществе. Таким образом, демократия была понята инициаторами политической реформы анархически, что неизбежно должно было усилить процессы размежевания в советском обществе.

Уже первая выборная кампания 1989 г. свидетельствовала об усилении тенденции противопоставления и взаимного отчуждения различных групп общества: рабочие не голосовали за рабочих, а интеллигенция — за интеллигенцию. Одни руководители состязались с другими, одни группы интеллигенции с другими группами интеллигенции, одни кандидаты-рабочие с другими кандидатами-рабочими и т. д. по нарастающей. Вопрос о соответствии депутатского корпуса социальной структуре общества уже не возникал. В своих воспоминаниях о «рождении советского парламента» А. Собчак так описывает этот момент предвыборной борьбы: «Балтиец явно наберет куда больше очков. Он говорит неловко, но прямо: я, мол, за рабочих, я буду защищать их интересы, я считаю, что интересы рабочих должны защищать рабочие, а всякие профессора не знают, как рабочие живут»[474].

Выборы со всей ясностью показали мнимость провозглашавшегося «идейно-политического и морального единства советского общества». Конечно, это еще не было четким осознанным проявлением классового сознания, но обозначало тенденцию размежевания уже не только по идейным основаниям, но и по социальному признаку: по принадлежности человека, кандидата на высшие выборные должности к определенному социальному слою. Кого поддерживать в этой борьбе: рабочего или профессора, тем более если они оба коммунисты, тем более если провозглашается «общенародный» характер советского государства?

Дезориентировало то, что подавляющее большинство кандидатов были членами партии. После выборов в Политбюро даже возобладала точка зрения, что они стали безусловной победой партии, поскольку более 80 % избранных были членами КПСС, что существенно превышало численность коммунистов в прежнем составе Верховного Совета СССР[475]. Однако, как показали последующие события, это была не победа партии, а шаг к ее поражению и отлучению от власти руками… самих коммунистов.

Во-первых, такое представительство членов партии в высшем законодательном органе вело к отчуждению основной массы беспартийных от власти, что противоречило марксизму-ленинизму, провозглашавшему идеалом участие каждого трудящихся в делах управления социалистической республикой. Во-вторых, партия теперь могла рассматриваться как едва ли не единственный канал политической мобильности, позволяющий общественно активным гражданам рассчитывать на прохождение в народные депутаты. В-третьих, депутаты, обязанные своему продвижению партийным комитетам (а выдвинутые от общественных организаций — тем более), оказывались наиболее подверженными колебаниям партийного курса, бездумно «во имя консенсуса» следуя всем новациям горбачевских реформаторов.

Парадокс ситуации состоял в том, что в условиях однопартийной системы КПСС соперничать было не с кем. Поэтому коммунистам приходилось конкурировать друг с другом во имя принципа альтернативности. Многие депутаты-коммунисты, поскольку их не выдвигали, за них не боролись собственные партийные организации, а предвыборная программа была основана на их личных воззрениях, считали, что никакими обязательствами перед партией они не связаны. Многие из них не желали поддерживать (прямо или скрытно) публиковавшиеся предвыборные платформы областных, районных, городских парторганизаций. Понятно, что в достаточно жестких условиях предвыборной конкуренции требования партийной программы и устава уступали интересам иного порядка, что еще более подрывало дисциплину и единство партии.

На выборах все большую роль играли не социальное положение кандидата и его партийная принадлежность, а умение подать себя в выгодном свете и говорить избирателям то, что они хотели услышать. Факт же принадлежности к КПСС мог даже дискредитировать кандидата. Так, по данным Института социологии АН СССР, при выборе избиратели руководствовались: привлекательностью избирательной программы (40 % опрошенных), личными качествами кандидата (36 %). Но вместе с тем немало людей (19 %) выбирали конкретного кандидата потому, что он не был членом партии[476].

Многих кандидатов в депутаты вычеркивали из бюллетеней только «за должность». Негативное отношение к партийному аппарату в 1990 г. стало своеобразным стереотипом мышления, так как такое отношение воспринималось априорно, без подтверждения личным опытом общения. По данным социологов АОН, только 10–12 % опрошенных избирателей имели личные или деловые контакты с работниками партийных органов, а 9/10 беспартийных трудящихся получали сведения о них только через средства массовой информации, в которых преобладали публикации и передачи критической направленности по отношению к партийным руководителям[477].

Поэтому подавляющее большинство мандатов, доставшихся коммунистам, не служит показателем победы КПСС на выборах, так как избиратели, как показали опросы общественного мнения, голосовали за конкретного кандидата, не придавая особого значения его партийной принадлежности. Немаловажное значение имел и тот факт, что депутаты с партийным билетом далеко не были едины в своих взглядах, а чем выше был ранг партийного работника, тем большей становилась вероятность его неизбрания.

Тем не менее выиграть в этой борьбе могли кандидаты, наиболее близко стоящие к организационным и материальным ресурсам, к механизмам их перераспределения или заручившиеся поддержкой тех, кто ими обладал и распоряжался. Такую функцию «просеивания» кандидатов в ходе избирательной кампании 1989 г. могли выполнять окружные собрания, а потому дальнейшая борьба во многом зависела от их представительности. Состав участников окружного предвыборного собрания формировался по трем разным квотам: от трудовых коллективов, выдвинувших кандидатов, от трудовых коллективов, не выдвигавших кандидатов, и от населения. При этом у трудовых коллективов, выдвинувших кандидатов, квота была наиболее высокой. Бо́льшая часть кандидатов была сконцентрирована в округах, где было много предприятий и организаций. Тем самым кандидаты, выдвинутые трудовыми коллективами нескольких предприятий, получали заметное преимущество.

Таким образом, состав окружных собраний зачастую не отражал фактического состава избирателей. Как сообщал, например, в ЦК КПСС секретарь Пермского обкома партии Б. Демин, количество рабочих на окружных собраниях не превышало 20–25 %. Бывало и так, что советы трудовых коллективов делегировали своих представителей на окружные собрания по принципу: «кто посвободнее на работе»[478]. Поскольку предвыборная агитация происходила без отрыва от основного места работы, трудно было подобрать и организовать деятельность доверенных лиц кандидатов.

Наиболее сложным было выдвижение собраниями по месту жительства. Для их организации требовалась инициатива либо самой избирательной комиссии, либо органа общественной самодеятельности населения. Например, в Тюменской области