органов КПСС. На съезде народных депутатов СССР 53 из них вошли в состав Верховного Совета СССР[520]. Не было избрано 38 секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, из них 32 — баллотировавшихся с альтернативными кандидатами[521].

Среди избранных народными депутатами союзных республик 20 членов ЦК КПСС, 10 кандидатов в члены ЦК КПСС, три члена ЦРК КПСС, 43 первых секретаря ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов партии. В ходе первых сессий Советов республик, краев и областей их председателями избраны 52 первых секретаря соответствующих партийных комитетов[522].

В июле 1993 г. более 40 % глав администрации городов и районов области были в годы перестройки партийными работниками, в абсолютном большинстве — секретарями всех уровней горкомов и райкомов. Среди заместителей глав администраций их доля была меньше (8–10 %). Выборы в начале 1994 г. в Законодательное собрание Пермской области дали данной категории примерно 20 % мест. В то же самое время бывшие функционеры советских структур получили около 25 % мест[523].

Поражения на выборах нескольких десятков высших партийных и советских руководителей в 1989 г. на какое-то время затмили тот факт, что с точки зрения общего представительства номенклатурных работников мало что изменилось. В доперестроечном Верховном Совете СССР около 40 % составляли лица, совмещавшие участие в высшем органе государственной власти с принадлежностью к ЦК и ЦРК КПСС. В марте-апреле 1989 г. на Съезд народных депутатов были избраны лишь 93 из 301 члена ЦК (31 %), 41 из 157 кандидатов (26 %) и 22 члена ЦРК (27 %)[524]. Но за счет увеличения представителей «среднего звена» номенклатуры их совместная доля осталась на уровне тех же доперестроечных 40 %.

Сравнивая состав Съезда народных депутатов с Верховным Советом СССР образца 1984 г., исследователи А. Назимова и В. Шейнис делали вывод об увеличении («примерно равными долями, порядка 23–25 % ко всему составу съезда») представительства среднего и нижнего эшелонов управления, прежде всего директоров предприятий. Они увидели в этом позитивный сдвиг — рост социальной роли технократических групп, которые «принесут туда свой полезный социальный опыт»[525].

Если их вес от выборов к выборам возрастал, то рост удельного веса социально-профессиональной группы интеллигентов в целом был сравнительно скромным. В этом можно заметить определенную историческую закономерность: в период общественных преобразований первой активизируется интеллектуальная прослойка, неудовлетворенная своим социальным статусом, реагирующая на всеобщие ожидания перемен, задающая вектор возможных изменений. Подъем общественного движения сопровождается порой острыми идейными дискуссиями о путях развития страны и направлениях реформ. Поэтому на первой волне выборов наиболее активные представители интеллектуального сообщества могут пройти в органы власти.

И вот тут их преимущества (широкий кругозор, высокий интеллектуальный уровень, ораторские способности) оборачиваются минусами: индивидуализмом, оторванностью от реальных интересов основных социальных групп, недостаточностью политического опыта. Интеллигенция оказывается заложницей своего междуклассового положения: законодательная деятельность требует принятия решений, ущемляющих определенные социальные интересы, и интеллигенции, претендующей в наибольшей степени выражать «общечеловеческие ценности», все труднее сделать политический выбор.

Очень наглядно эти политические «минусы» иллюстрируются выборным опытом типичного профессорского интеллигента А. Собчака, описавшего свое участие в кампании по выборам народных депутатов СССР в 1989 г. в книге «Хождение во власть». По его собственному признанию, он «не слишком серьезно относился ко всей <…> предвыборной истории», «не раз думал, как бы потактичнее послать все эти выборы подальше»[526]. «<…>Я вступил на путь, который, в сущности, и не выбирал, взял ношу, к которой не готовился», — писал А. Собчак[527]. Он воспринимал выборы «скорее, игрой, возможностью самоутверждения и демонстрации себя в деле». Выборы были ему интересны «с профессиональной точки зрения» юриста-правоведа. Собчак признает отсутствие у себя политического опыта, из-за чего приходилось «действовать по наитию», едва ли не на спор в силу «мальчишеского чувства лидерства», а то и просто из-за самолюбия[528].

Этот пример очень хорошо показывает особенности сознания первого поколения профессиональных политиков, рожденных перестройкой. А еще показывает особенности мотивации участия в политике различных кандидатов, чья партийная принадлежность постепенно уступала различиям более глубокого порядка: социально-классовым. Если процитированные выше из книги Собчака высказывания рабочего, его соперника на выборах, демонстрировали готовность представлять интересы рабочих, может, понятые слишком узко и в противовес «всяким профессорам», то кого намеревался представлять в новом представительном органе профессор Собчак, из его слов остается вообще непонятным.

Когда уже требуется принимать решения, доводить их до исполнения, обеспечивать необходимыми ресурсами и поддержкой, чем интеллигенция объективно не располагает, ее роль постепенно снижается, а политическая линия колеблется в зависимости от стремительно меняющегося соотношения сил. В обществе постепенно становятся востребованными «деловые люди», «выдающиеся организаторы», «крепкие хозяйственники», способные принимать решения. Поскольку реформы могут на какое-то время снижать определенные показатели социального развития, жизненный уровень населения, в общественном сознании неудачи начинают связываться с «практической неопытностью», «оторванностью от жизни», «идеализмом» интеллигентской прослойки. Поэтому постепенно предпочтение отдается «оборотистым людям» с «деловой хваткой». Так что поворот электоральных предпочтений избирателей к поддержке хозяйственных руководителей связан с тем, что, как мы подчеркивали ранее, советы как любые демократические органы власти не были застрахованы от непрофессионализма потому, что были открыты в том числе и для случайных людей.

«Советы по сути остались без власти, а следовательно, беспомощными, — констатировал ситуацию депутат одного из поселковых советов Саратовской области в 1990 г. — Основная тому причина — тощий бюджет, уйма прорех в социальной сфере. С другой стороны, избиратели в период предвыборных кампаний усвоили, что они изберут новые Советы. И избрали их, и идут в Советы со всеми вопросами, веря, что там помогут. Рады бы, да денег нет. Пока у Совета не будет финансов, он будет каким-то опереточным органом, а не органом власти. Так оно и есть. Решения поселкового Совета порой игнорируются, а работники Совета с утра обивают пороги предприятий в роли просителей. У депутатов угасает интерес к общественной деятельности. Наказы избирателей выполняются со скрипом. С переходом на рыночную экономику с Советами мало кто будет считаться»[529].

Поскольку в стране еще не было капиталистов, а слой «кооператоров», как тогда называли лиц, занятых частнопредпринимательской деятельностью, еще только легализовался, таковыми могли восприниматься лишь руководители предприятий. Этим можно объяснить, почему, несмотря на антибюрократические настроения, избиратели более чем половины российских округов вольно или невольно отдали предпочтение руководителям высшего и среднего ранга.

Провозглашение лозунга «Вся власть Советам!» не означало буквального возвращения к историческим истокам зарождения этих органов власти. Советы, как известно из истории, возникали на сугубо классовой основе, сначала как общественные организации рабочей демократии, а уже затем, после победившей Октябрьской революции 1917 г., как органы власти. Если поначалу Советы были выборными органами одного