АОН при ЦК КПСС, 53 % людей считали, что в обществе нет силы, которая защитила бы их интересы[555]. Знали работу Моссовета достаточно хорошо 19 %, в основном незнакомы — 46 %, и совершенно ничего не знали о ней — 22 %[556]. По данным социологов Одесского университета, до 60 % избирателей говорили, что их выбор кандидатов в депутаты был случаен, ситуативен, а через две недели уже до 70 % «забыли», за кого они голосовали в момент выборов[557]. С этими данными согласуются и исследования в ходе подготовки и проведения I Съезда народных депутатов СССР социологической службы Съезда на базе АОН при ЦК КПСС и ВНИИ советского государственного строительства и законодательства. Как показали опросы трудящихся Москвы, в мае 1989 г. свои надежды со Съездом народных депутатов СССР и его решениями связывали 70 % опрошенных. Однако уже в июле около 70 % москвичей подчеркнули, что эти ожидания в той или иной мере не оправдались. После завершения работы Съезда почти в два раза уменьшилось число трудящихся, испытывающих уверенность и оптимизм, усилились чувства беспокойства, тревоги. Чувство неудовлетворенности результатами работы Съезда испытала и значительная часть депутатского корпуса. Разочарование масс трудящихся сопровождалось некоторым снижением авторитета почти всех элементов политической системы общества[558]. Социологи объясняли снижение имиджа народного депутата СССР в массовом сознании неудовлетворенной потребностью граждан в выражении и защите их групповых, региональных, социально-классовых интересов[559]. «И это обстоятельство порождает целый ряд новых, порою неожиданных вопросов, — писали социологи Н. Бетанели и В. Лапаева. — Как должен вести себя депутат в ситуации конфликта интересов его непосредственных избирателей с интересами других социальных групп и общества в целом? На чьи интересы он должен ориентироваться в первую очередь? Когда ему следует идти на компромисс, а когда необходимо твердо отстаивать позицию своих избирателей? Каковы пути поиска компромисса? Какие формы защиты интересов избирателей оправданны, а какие противоречат принципам парламентской деятельности?»[560] Социологи выражали беспокойство отсутствием у депутатов от округов четко выраженного осознания превалирующего значения общих интересов над интересами отдельных групп избирателей[561]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что по различным позициям вопроса от 41 до 49 % избирателей затруднились дать ответ, «так как не понимают, в чем конкретно может выражаться их помощь депутатам». Это говорит об отсутствии политических традиций взаимодействия депутатов и избирателей, что является существенным фактором, тормозящим рост конструктивной гражданской активности масс, дальнейшее развитие представительной демократии[562].

Немаловажно и то, что обычно граждане ожидают быстрых и заметных изменений в своей жизни и в материальном положении. Но ввиду широкого представительства и демократического характера деятельности нового органа власти достижение некоего консенсуса по любым вопросам требовало, естественно, много времени, а зачастую, в силу непримиримости интересов, оказывалось вообще невозможным. Все это дискредитировало новые органы власти в глазах общества, а следовательно, подрывало и веру в провозглашенные цели и задачи политики перестройки.

Таким образом, цифровой анализ статистических данных позволяет утверждать, что российский депутатский корпус являлся не столько органом, представляющим определенные силы в политическом спектре, сколько властвующей внепартийной, раздираемой внутренними противоречиями корпорацией, отстаивающей индивидуальные, групповые или узкокорпоративные интересы. Коррупция среди депутатов, откровенно торговавших направо и налево своими голосами и даже местами, пышным цветом расцветшая в 1990-х гг., стала следствием ситуации, когда партии уже ничего не контролировали и не решали, а частный капитал не сложился еще как класс. «Особенность переживаемой нами ситуации, — писал политолог И. Клямкин в начале 1993 г., — заключается в том, что частная собственность уже не запрещена, как было раньше: легализованы и частный интерес, и частная собственность. Право частной собственности закреплено в Законе, но оно закреплено до того, как государство ушло из экономики, до того, как собственник укоренился и начал доминировать в ней и до того, следовательно, как широкие круги населения смогли осознать роль собственника в повышении общего благосостояния… Они мало чего ждут для себя и от тех, кто собственником уже стал: статус предпринимателя в массовом сознании ниже, чем статус директора госпредприятия»[563].

Поэтому Советы в их новом исполнении, как власть общедемократическая, превращались в трибуны для выражения ВСЕГО многообразия противоречивых интересов. Эти интересы не были еще осознаны как классовые (наличие классов еще не говорит об осознанности классовых интересов, хотя и является необходимой предпосылкой этого). Неудивительно, что в большинстве российских Советов депутаты предпочитали растекаться по фракциям и депутатским группам, созданным по профессиональному принципу (аграрии, экономисты, юристы, представители промышленности и т. п.), а также по политическому критерию (демократические, коммунистические фракции), а в Советах ряда республик основополагающим принципом деления депутатов даже среди коммунистов стал национальный принцип.

В результате действия депутатов трудно поддавались прогнозу. «А если еще учесть, что во многих вопросах, — писал А. Собчак, — среднестатистический депутат просто некомпетентен, то сессии Советов неизбежно превращаются в говорильню. В худшем случае — в прямую дезорганизацию работы исполнительной власти»[564]. С одной стороны, на волне демократизации в Советы пришли новые люди, обладавшие большим зарядом энергии и готовностью активно отстаивать интересы населения, с другой — в деятельность органов власти, призванных стать основой возрождающегося российского местного самоуправления, был изначально привнесен значительный элемент митинговой демократии и политизированности. Тем более что местные Советы в 1980-е гг. состояли из нескольких сотен депутатов.

Труднее всех приходилось правительству, от которого депутаты зачастую требовали взаимоисключающих действий. О том, как это происходило на практике, вспоминал в своих мемуарах бывший первый заместитель председателя правительства, автор и разработчик экономических преобразований М. Горбачева академик Л. Абалкин. «Большинство дружно поддерживало включение в план и в расходную часть бюджета новых… социальных программ. И при этом неумолимо требовало снижения или полной ликвидации дефицита государственного бюджета. Все или большинство выступали за свободу хозяйственных связей, за реальное расширение прав предприятий, за возможность каждому из них самостоятельно определять направления и условия реализации своей продукции. Однако, почти не переводя дыхание, те же самые люди ратовали за 100 % государственного заказа в той части, где говорилось об обеспечении сырьем, комплектующими изделиями, оборудованием соответствующих „свободных предприятий“. Несовместимость одного с другим не воспринималась. Ответственность за гарантированное снабжение возлагалась на правительство… Это же касалось и противоречивых требований, с одной стороны, предоставления свободы в получении доходов и, с другой, — необходимости строгого контроля государства за ценами на сырье и потребительские товары»[565].

События 1992–1993 гг. показали, что непосредственный переход к классической буржуазно-парламентской системе не состоялся и без острой политической борьбы не произойдет. К этому единовременному переходу не были готовы ни сами народные депутаты, чей статус после распада СССР и запрета КПСС многим стал казаться сомнительным, ни партии и