класса, то с течением времени приобрели общедемократический характер, как представляющие не одну и не две (а в годы перестройки провозглашалось, что все) социальные группы общества. Поэтому, когда во время перестройки был провозглашен лозунг «Вся власть Советам!», осталось неразъясненным, о каких Советах идет речь, точнее, для какого из исторических этапов их развития присущих: когда они были общественными организациями рабочего движения, органами власти рабочего класса или общедемократическими органами, состоящими из представителей если не всех социальных групп, то основных. Если учесть, что на первом Съезде народных депутатов СССР в 1989 г. было в четыре раза меньше рабочих, чем на первом съезде Советов в 1917 г., такая постановка вопроса не кажется надуманной[530].

Но в условиях провозглашаемого «общенародного» государства Советы стали восприниматься именно как органы представительства едва ли не всех социальных групп общества (даже духовенства). Кое-кто их даже сравнивал с Земскими соборами. Однако исторический опыт доказывает, что сами по себе демократические принципы (насколько широко или в ограниченных пределах они реализуются) не в состоянии обеспечить представительства всех социальных групп, а тем более равного или в соответствии с их долей в населении. Решающее значение имеют активность, сознательность, сплоченность, наличие и мобилизация материальных, организационных, кадровых и прочих ресурсов. У рабочего класса такими ресурсами, как известно, были своя партия, профессиональные союзы и Советы.

Более того, наличие своей структуры представительства еще ничего для класса не определяет. Мало осознать свои интересы, выразить их через свои представительные институты. Важно отстоять их в борьбе с другими, противоположными, а зачастую антагонистическими интересами, превратить их в силу закона и добиться их проведения в жизнь профессионалами-исполнителями. Для этого и создается аппарат управления. Само по себе участие в выборах, вопреки утверждениям реформаторов, еще не есть участие масс в управлении.

Выборность, демократические методы стали противопоставляться управленческим, объявленным командно-административными; партийный и государственный аппарат, в духе анархизма, объявляется сначала «механизмом торможения», а потом чуть ли не эксплуататорским классом[531]. Так была подведена теоретическая база для разгрома управленческого аппарата советского государства. Обществу при проведении политической реформы была предложена ложная альтернатива, которую, в частности, озвучил на заседании Политбюро еще 8 сентября 1988 г. А. Яковлев. По его словам, социализм унаследовал две тенденции, которые якобы во все времена боролись между собой. «Одна тенденция — к самоуправлению народа, к народовластию, другая — к авторитарным методам управления»[532].

Зловещими выглядели концепции, которые хотя сходу не отвергали классовый подход к анализу общественных процессов и как инструмент политики (действительно, все сложнее становилось не замечать, что размежевание в обществе идет уже не только по идейным основаниям), но все многообразие сталкивающихся в обществе интересов сводили к «революции радикально-демократически настроенной части нашего общества… против консервативно-реакционной части»[533]. В качестве последней выступали исполнительные аппараты власти. Академик Т. Заславская даже призвала «к проведению открытых процессов над бюрократами, тормозящими перестройку»[534].

Поскольку мнимое «самоуправление народа» проявлялось в легализации разных социальных форм демократии, даже антагонистических по отношению друг к другу, управленческий аппарат подвергался атакам со всех сторон. На него нападали «правые» и «левые», хозяйственники и трудовые коллективы, кооператоры и шахтеры, к нему апеллировали отраслевики, регионалы, партии, профсоюзы, т. е. вся демократия в целом. Отсюда постоянные жалобы со стороны правительства СССР на политическую непредсказуемость и нестабильность, на то, что экономика стала заложницей политики, что из-за постоянных метаний, уступок, согласительных процедур откладываются назревшие экономические преобразования, что невозможно последовательно осуществлять налоговое регулирование и т. д. и т. п. Неспроста накануне постановки вопроса о введении поста президента СССР М. С. Горбачев определял функции председателя только что выбранного Верховного Совета как «главноуговаривающего»[535]. «Положение Председателя Верховного Совета СССР, — вспоминал А. И. Лукьянов, — часто заставляло меня „держать дистанцию“, сохранять нейтралитет, стараться найти какую-то равнодействующую в жарких спорах парламентских фракций. Наверное, не всегда это удавалось»[536].

Уже после своих отставок в мемуарах авторы радикальной экономической перестройки Н. Рыжков и Л. Абалкин привели массу свидетельств того, как в таких условиях работалось исполнительному аппарату. «Происходит как бы постоянная смена курса — движение не по прямой линии, а зигзагом», — писал, в частности, Л. Абалкин[537].

Почему это происходило? В силу доведения «демократии до конца». В силу того, что в полном соответствии с данной установкой была предпринята попытка включить в существующую систему власти «структуры, объединяющие деятельность <…> нетрадиционных <…> организаций как выразителей определенных интересов»[538]. Но реформаторы ошибочно представляли власть как «сочетание различных подходов», учитывающих «ВСЕ (выделено авт.) многообразие интересов»[539], хотя исполнительный аппарат власти может нормально функционировать только тогда, когда в обществе одна власть, которая проводит одну политику, выстраивает одну политическую линию, рождающуюся порой в жестокой борьбе разнонаправленных социальных сил.

Власть мобилизует и подчиняет весь исполнительный управленческий аппарат для реализации этого курса вопреки всем возможным сопротивлениям извне, особенно когда компромисс оказывается недостижимым. Теоретическое заблуждение в этом вопросе был вынужден признать соратник Горбачева Э. Шеварднадзе. «<…> Мы стали жертвами политической безграмотности», — написал он. В чем эта безграмотность проявилась? А в том, что «<…> директивы <…> принимаются к исполнению лишь той общностью, которая связана с командным центром единством интересов». Поэтому было «неразумно закрывать глаза на реальные интересы тех или иных групп, делать вид, будто их не существует»[540].

Исходя из этого, суть представительных органов заключается именно в представительстве интересов различных социальных групп, через партии или иные конкретные формы своей «демократии» отстаивающих определенную политику, а потому это орган может быть непрофессиональным. Зато исполнительный аппарат всегда состоит из профессионалов, подчиняющихся, в конечном счете, этой политике. Разгром «командно-административной системы» мог привести и привел к тому, что представительные органы государственной власти, вырабатывающие политику в бесконечных дискуссиях, оставались без профессионального подкрепления со стороны исполнительных органов. Многие решения, принятые депутатами, так и остались на бумаге.

Более того, целые социальные группы, в первую очередь рабочий класс и крестьянство, не получая адекватного представительства в выборных органах, лишались возможности влиять и на исполнительный аппарат власти, который, впрочем, никуда не исчез, а стал заполняться другими людьми, зачастую использовавших его в условиях отсутствия контроля в корыстных интересах. Отсюда проистекают и невиданная коррупция, и номенклатурная приватизация, и прочие явления, многие из которых не присущи даже капиталистической системе, расцветшие буйным цветом, когда уже не было ни партии, ни Советов. Журнал «Коммерсантъ — Власть» напечатал признание одного из соратников Ельцина о той поре: «<…> если исчезает государство, исчезает и ответственность перед его законами. <…> Со всех сторон были люди <…>, крайне заинтересованные, чтобы ситуация разрешилась именно так. Заинтересованные материально. Макиавелли сказал когда-то замечательные по