Главными политическими итогами перестройки стали переход власти от КПСС к Съезду народных депутатов и Верховному Совету СССР, отмена законодательного закрепления руководящей роли КПСС, введение института президентства, выборы в республиканские и местные Советы, зарождение новых партий, ставящих одной из главных своих целей отстранение КПСС от реальной политической власти. События августа — декабря 1991 г., уход с политической арены КПСС и союзного руководства привели к тому, что существование полностью суверенной России началось в условиях еще не сформированного центрального государственного аппарата и нарастающих центробежных тенденций.

Вместе с тем массовый переход номенклатурных партийных в советские органы отчасти решал проблему. Слома всей государственной машины сразу не произошло. Новая структура власти нарастала над старой. При этом обнаружилось, что в силу своего происхождения, социального состава, особенностей формирования разные ветви власти неодинаково представляют себе пути развития рыночной экономики. А ведь, по данным Госкомстата, на начало 1993 г. число зарегистрированных новых хозяйственных структур достигло уже почти 950 тыс. Среди них более 400 тыс. товариществ, 200 тыс. частных индивидуальных обществ, 12 тыс. ассоциаций, концернов, консорциумов. Только за 1992 г. численность занятых в новых структурах увеличилась по сравнению с предшествующим годом на 6 млн человек и составила 16 млн — 22 % от общей цифры занятых по стране. Между тем численность работников госсектора за тот же год сократилась на 6,6 млн человек, колхозно-кооперативного — на 1 млн[542]. В постсоветской России шел процесс быстрого складывания новых социальных групп, кровно заинтересованных в рыночной экономике.

Депутатский корпус Советов, избранный еще до официального объявления о переходе к рынку, переставал соответствовать этой тенденции реставрации буржуазного общества. Отражая реальность переходного периода, вбирая в себя как сторонников, так и противников рыночных реформ, этот состав мог бороться против всевластия КПСС, но, имея полномочия решать любые вопросы, относящиеся к ведению Российской Федерации, не мог обеспечить последовательное развитие новой системы.

Все это делало советскую власть потенциально опасной для рождающейся системы, ставило под вопрос необратимость преобразований. «Пока есть что отвергать и разрушать, Советы хороши, а всевластные Советы идеально хороши, — писал историк М. Г. Суслов в своей статье „Как под лозунгом `Вся власть Советам!` будет ликвидирована Советская власть“, — но для созидания малопригодны сегодня и будут совсем непригодны завтра».

Советы, будучи общедемократическими органами, выражающими все «социальное многообразие» общества, рисковали повторить путь «партии всего народа», что и случилось в октябре 1993 г. Становилось понятно, что провозглашенный переход к рынку не является общенародным выбором. Класс, голосующий за рынок, причем не только бюллетенем, а в первую очередь капиталом, предстояло еще создать. И если были его представители, которые, может быть, и не возражали поначалу Горбачеву насчет того, чтобы включить их и в Советы, и в партию, и в профсоюзы, то это еще не означало, что они придут туда навсегда и не пожелают с ними покончить.

Ведь Советы как общедемократические органы, т. е. вбиравшие в себя не только сторонников, но и противников рыночной экономики, не могли гарантировать стабильно долгое соотношение сил в пользу первых. Как отмечал мэр Москвы Г. Попов еще в 1990 г., «органы власти, составленные из депутатов, отражающих состав старого общества, могут легко разрушить свое ненавидимое и тупиковое общество, но мало могут создать что-то взамен, так как то, что должно прийти, вовсе не продукт всеобщего согласия»[543].

Распад КПСС обусловил как сегментацию политического представительства, так и появление значительной прослойки беспартийных парламентариев. В результате состав депутатского корпуса оказался преимущественно внепартийным: на 1 января 1993 г. лишь 195 депутатов состояли членами каких-либо политических партий и движений. Представительство 16 из 19 политических партий на Съезде народных депутатов России являлось чисто номинальным[544].

«В наших Советах, по сути, столько партий, сколько и депутатов. Деление на фракции носит чисто условный, психологический характер. Фракции у нас текучи, они могут изменяться на ходу, могут спонтанно не выполнять собственные решения и обещания. Значит, даже небольшая активная группа способна блокировать принятие решений», — говорил А. Собчак о ситуации 1990 г., когда еще была КПСС[545].

Все очевиднее становилось, что Советы — это органы, в которых депутаты непонятно кого представляют и перед кем отвечают. Советы, избранные в годы перестройки, дали миру феномен «независимого депутата», что характеризует переходный характер подобного рода органов власти. В той мере, в какой депутат отрывался от партии, но не обрел более сильного покровителя (а при капитализме таковым является, как правило, крупный капитал), и возникало ощущение независимости депутата, якобы представляющего только его избирателей.

Новая избирательная система породила и кандидата «с улицы», т. е. опирающегося или исключительно на собственные силы, или на неформальные источники поддержки. Решающими могли оказаться и просто те или иные личные качества кандидата. Вот как это описывает на собственном примере А. Собчак: «Я начинал один. Без денег. Без поддержки <…> Выборы — это команда. А этого, главного для кандидата достояния, у меня не было <…> Команда пришла ко мне сама. Вернее, пришли не знакомые между собой люди и сказали: „Мы хотим вам помогать“. Эти люди и стали моей командой, опорой и в конечном счете победой <…> Я был уже не один: со мной и за меня очень серьезно работали пять десятков добровольных помощников»[546].

За отдельными исключениями, в стране тогда еще не сложились и не сумели организоваться оппозиционные КПСС политические силы, которые были в состоянии предложить свое видение перспектив, задач, путей и методов развития общества, поэтому люди выбирали скорее «хороших» депутатов, чем хорошую политику, а во многих местах — особенно в сельских районах — просто голосовали по старой привычке за единственного кандидата, как правило, партийного функционера или номенклатурного работника. Социологи отмечали в первую очередь высокий, но не равномерный по регионам и социально-демографическим группам, уровень интереса к выборам-89. Это прослеживается едва ли не по всем основным показателям: количеству лиц, принявших участие в голосовании, знанию избирателями платформ кандидатов, активности на встречах с ними, митингах и собраниях. К примеру, свыше половины избирателей участвовали в той или иной форме в выдвижении и обсуждении кандидатур, 70–80 % знали (либо представляли в общих чертах) предвыборные программы соискателей, более 90 % знакомились с соответствующими материалами средств массовой информации[547].

Высокий уровень интереса не обеспечил тем не менее требуемого уровня компетентности выбора. Об этом свидетельствуют как результаты работы народных депутатов СССР, так и общественное мнение. По данным одного из опросов, в декабре 1991 г. лишь примерно 1/3 респондентов проголосовала бы за того же самого кандидата, что и в 1989 г., остальные — за его соперника или