Глухой крик разрывает грудь. Пульс: монотонный, ухающий. Пробуждающий. Назойливо стучит в перепонках.

От жара щиплет кожу, а по вискам стекает пот, словно в адской плавильне. Я приподняла брови и ощутила стянутость на лице. На сухом лице.

И на этот раз я видела продирающийся сквозь веки, слепленные от слёз, реальный свет. На этот раз я слышала тихий писк и до трясучки боялась открыть глаза, чтобы встретиться с жизнью.

— Она приходит в себя! Артериальное давление?

— Сто на пятьдесят семь.

— Мало!

— Алина! Вы что-нибудь чувствуете? Вы нас слышите?

Я не хочу никого слышать.

— Можете что-нибудь произнести?

Нет. Никогда ещё я не испытывала подобного опустошения. НИКОГДА! Мне нечего сказать.

— Алина! Если вы меня слышите, попробуйте пошевелить рукой.

Я попробовала лишь задержать дыхание в надежде, что слишком слаба и сумею так себя придушить. Но спустя одно замеревшее мгновение начала хватать воздух и, обезумев от этой пытки, распахнула веки.

Люди в белых халатах и масках окружали меня, словно держали в плену подбитого зверя.

— Осторожно! Без резких движений, — один из них уложил меня, оказывается, вскочившую, на неохотно промявшуюся позади влажную подушку.

Лёгкие начали вздыматься от частого дыхания, а инородные трубки зацарапали глотку. Затылок, спина неподъёмно тяжёлые, затяготели сквозь больничный матрас будто к самому фундаменту. Нагретое одеяло скрывало моё тело от чужих заинтересованных взглядов, но отходящими от онемения животом и ногами я ощутила, что лежу абсолютно голая.

— Сможете говорить?

Полубредовое состояние. Моё тело было мне чужим. Я всё ещё теряла отрезки времени, но осознавала, что так чувствуется реальная, настоящая жизнь. Так дышится воздух с запахом антисептика, так при продолжительной паузе от движения ноют кости. Так вхолостую без него бьётся сердце…

Я слегка прикрыла веки, от чего обзор на палату поплыл и потерялся в слипшихся ресницах. Виделось только его милое лицо.

— Я в другой реальности, не похожей на эту, — внезапно сломленно говорит Дмитрий Владиславович. Красивый, влекущий дотронуться, но почему-то такой далёкий. Он прощается со своей фирменной осанкой и со мной будто тоже. Мягко ухмыляется: — Здесь раздаётся гул пролетающих мимо машин. Хрустят камни под шинами. Над головой — шелест и… чувствуется стойкий запах сырой земли. Солёная немного. Холодно, промозгло. Глубоко. И почти не слышно шагов. Здесь спокойно, только… только нет рядом тебя.

Я заелозила, как раздавленный жук, и замычала от боли, борясь с толстой трубкой в сжавшейся гортани:

— Он умер?

— Пытается что-то сказать… Позовите завотделения!

ОНИ НЕ ПОНИМАЛИ! Слёзы растеклись по щекам. Задыхаясь от бессилия, я глубже уткнулась спиной в подушку. В рёбрах полыхало, выжигало, мучило. Врачи забегали по палате и последнее, что мне довелось увидеть через болезненный прищур — маленькое белое платье с жёлтыми ирисами, что так нравилось Диме. Оно висело на спинке стула напротив моей койки и запечатлелось ярким пятном под опустившимися веками. Мне его подарила мама…

Мысли опеленала пустота.

Пустота.

Гораздо позже я вновь очнулась в этой дрянной жизни, когда в палате смеркалось. Задержала дрожащее дыхание: на койке с двух сторон сидело два мало узнаваемых человека.

Она полностью поседела. Красные глаза под несмыкающимися веками поблёскивали, давая знать, что она ещё жива. Пальцы напряжённо царапали кожу у ногтей, отрывали заусенцы. Мама осторожно дышала через приоткрытые растрескавшиеся губы, пока не заметила, что я тоже на неё смотрю. Тогда медленно моргнула, будто испытывая увиденное на предмет галлюцинаций.

Справа, спиной к ней затаилась сгорбленная девушка со страшно опухшим лицом. Она убито разглядывала что-то в окне, и признав в ней сестру, я подавилась, громко закашляв.

Я ещё не была в силах мыслить. Только реагировать на уровне животных инстинктов. Её кепка, выпавшая из ведра в угаре, почему-то пугающе мельтешила в памяти.

— Доченька…

Я ощутила свои ноги. По ним пронеслись стягивающие кожу мурашки. Такого обращения в свой адрес я не слышала с десяти лет, и в тот же миг уверенно решила, что ошиблась с пространством и временем.

Зажмурилась, умоляя об облегчении мук.

— Доченька, — повторилось тихо-тихо. — Какое счастье, что ты жива.

Не понимая, почему, я ощутила обжигающие щёки и шею слёзы. Будто чужие, будто кто-то мне их вложил в щиплющие без моего ведома глазницы.

Этого уже немало для неверия. Но я почувствовала скромное прикосновение к левой ладони и не смогла сглотнуть. Подобное выходило за рамки нашего с мамой общения. Она сама их установила, однажды меня лишившись. Наверное, я попала в ад. Меня так пытают.

Темп сердца ускорился. Запульсировало в висках.

— Ты жива, — не веря, повторила мама.

Я жива, что бы это ни значило. Я испытывала телесную боль в груди, вдыхала больничный запах и заключала в себе непреодолимое, коматозное опустошение. Я не понимала, зачем здесь нужна. Время бежало в непривычном темпе.

Мне чего-то остро, до нарастающей истерики, что вот-вот вырвется наружу, не хватало.

— Расскажи, если можешь, как ты себя чувствуешь.

Не открывая глаз, я вдохнула через рот, и не обнаружила трубок. В горле всё ещё саднило. Я заговорила, но без голоса. Надеюсь, она разобрала:

— Тяжесть в груди. Мне очень больно… Мне не хватает…

— Воздуха? Люб, открой окно пошире!.. Ты отравилась угарным газом. Какое-то время тебе ещё будет больно. Моя маленькая…

Мама заплакала. Услышав это, я не выдержала, разлепила веки, ощущая, что она не собирается разжимать мою руку.

Когда Люба смиренно послушалась, матрас справа приподнялся и койка скрипнула. Я потерянно проследила за сестрой.

— Давно? — единственное, что я смогла произнести, сглатывая горечь от маминых слёз.

— Ты провела в коме три недели.

44. Любовь

— Стойте. А где батя? — я задышала чуть чаще, пытаясь сообразить.

Он бы не смог удержаться, пришёл навестить. Я его знаю! Что-то случилось…

У мамы забегал взгляд. Её губы не шелохнулись, когда стало слышно:

— Спокойнее. Тебе нельзя испытывать новых потрясений. Сейчас с ним всё в порядке. Его перевели из реанимации. В отделение кардиологии… всё позади.

Это Люба произнесла, вернувшись ко мне на кровать. Кровь в венах похолодела. Я не сумела найти в себе сил заглянуть в красные глаза напротив.

— Инфаркт. Всё из-за меня.

Всё, как и говорила Люба…

— Ошибаешься! Папа не знает, что с тобой случилось. В ту ночь я просто не выдержала и рассказала родителям про…

Любина рука с короткими обкусанными ногтями легла на живот. Быть того не может!

Я обмакнула сухие губы. Кажется, закровоточили.

Мама в вакууме. Истошно делала вид, будто не слышит, а я поморщилась. Не могла поверить: то ли в не причудившуюся мне беременность сестры,