то ли в её откровение, на которое решиться всё равно, что кинуться в пропасть.

В этом я не винила Любу. Мы с ней всегда боялись отца, но по-разному. На неё легло бремя старшей сестры. Родной дочери по крови, а значит, жертвы обстоятельств, вынужденной терпеть страх папы обделить младшую, сводную дочь вниманием. Люба боялась потерять его с концами.

А я — лишь разочаровать настолько, что не заслужу и одного доброго взгляда. Мама повстречала сурового, но справедливого мужчину. Мне без конца было стыдно перед батей жить «неправильно». Это моя роль!

Но теперь по выкрутасам Люба побила все мои прежние рекорды. И, может быть, даже жаждала поквитаться… Снова в темноте вдруг прикрывшихся век промелькнула эта дурацкая кепка с кружка пайки. Что она делала в ведре лаборатории?

— Я пойду навещу вашего отца, пока ещё не закончилось приёмное время. Хорошо? — Я раскрыла глаза и увидела над собой мамино жалобное лицо. Её морщины, скривившиеся брови, напряжённые губы. Я знала, что она до паники боялась увидеть, как мне станет хуже, но всё-таки нежно поцеловала меня в лоб, чем вынудила изумлённо распахнуть рот. — А вы побудьте вдвоём.

НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ЭТО! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ С НЕЙ!

Мама мягко отпустила мою ладонь и тихо-тихо вышла из палаты.

Замерев, я наблюдала за давно знакомыми хлёсткими волосами, завязанными на затылке. За красными щеками, красными белка́ми и прямыми, даже немного смотрящими вниз ресницами. В мрачных глазах сестры не разобрать, может ли она быть настоящей убийцей.

Но кто-то же оставил вытяжку в лаборатории включенной? Использовал второй респиратор и бросил на столе. Кепка. Эти детали запечатлелись на подкорке. Люба — одна из тех, кто до последнего работал над проектом — сподвигла меня доделать плату, чтобы отнести в ту же ночь.

Тогда откуда ей знать заранее, что произойдёт пожар? Это поджог? Люба, отличница электротехнического факультета, подготовила те несколько плат, что затем оказались в собранных роботах.

У меня затрясся подбородок.

— Ты обманула меня.

— Нет! — тут же среагировала она и порывисто придвинулась ближе. — Папе правда лучше! Но ещё нужно находиться под наблюдением. Ты здесь ни при чём! Не вини себя…

Я не то имела в виду. С трудом продышалась, лёжа на твёрдой подушке, и проследила за тем, как сестра испуганно застыла. Она словно бы тоже теперь обнаружила в моём вопросе тот самый, нужный смысл.

Мы из одной семьи. И даже я, проведя год в зверинце, не представляю, каково толкнуть человека на смерть!

— Алин… — у Любы глаза заблестели от слёз. — Хорошо, что ты жива. Пожалуйста, прости меня, если сможешь.

— За что?!

Сердце замерло на мгновение.

— За то, что случилось с папой. За то, что я сказала тебе в ту ночь перед тем, как ты ушла. Я не могла перестать думать все эти недели о том, как отвратительно поступила. Впервые я почувствовала, что не увижу никогда больше не только его, но и тебя… — Люба откашлялась, чтобы вернуть исчезнувший голос. — Тогда, десять лет назад, я была маленькой ревнивой сукой. Я не понимала до конца, что творю. Но не сейчас! Ты, я, мама и папа. Мы одинаково ничто без него и… без тебя! Умоляю, прости за мой поступок! Я сожалею, что всё так вышло…

Истекающая слезами Люба обрушилась к моей руке и приложила её к своему горячему лицу. Я не ожидала таких слов. Затруднилось и без того тяжёлое дыхание.

Не сразу поняла, что речь о её признаниях в моих затянувшихся детдомовских приключениях. Она не собиралась отправлять меня на смерть… Слава богу.

Стало даже горько из-за своих мыслей.

— Не гноби себя, Люб. Думай о ребёнке, — как можно искреннее произнесла я, но, кажется, слишком хрипло, чтобы она услышала.

Люба стиснула мою руку и подняла подавленный щемящий взгляд:

— Ты прощаешь меня?

Ох, блин.

— Да. Не реви.

Намокла простыня рядом с пальцами.

— За эти три недели ты как будто повзрослела, — зачем-то сказала она дрожащими губами и попыталась унять слёзы. — А хочешь… хочешь я принесу тебе ванильное кофе из автомата?

— Нет, спасибо.

— А… я там в вещах положила сникерс.

— Тут нельзя такое, — выдала я на опыте когда-то просмотренных сериалов.

Лишь бы отделаться от внезапной заботы.

— Ты похудела. Ты всегда была дырищом, но это уже перебор, Алин. Тебя даже насильно через трубку не накормить.

Я глянула на тумбочку, где стояли домашние плошки и стеклянная бутылка. В ней плавало нечто неаппетитное, пюреобразное, неопределённого происхождения.

Люба ещё сильнее сжала ладонь. До боли. Впервые беспокоилась обо мне как сестра или даже как молодая мамочка. Ей очень хотелось проявить внимание.

Это немного пугало.

— Сейчас меня не волнует тело. — Я остановила взгляд на платье, висящем на спинке стула. — Но, наверное, оно бы и вправду болталось на мне. В Сочи не покрасоваться.

— Т-ты слышала, как мама тебе рассказывала?! — ошеломлённо выдохнула Люба.

45. Роман о Божене

В коридоре красные круглые фонари. В пролётах между арками в общие палаты — скамейки. Слышно было, как бабушки спорили о политике, а кто-то кряхтел и даже плакал. Дверей нет. Двери есть только в палатах реанимации, которую отделял от ожогового отделения стол дежурного врача и табличка «проход закрыт».

У меня хоть и не было ни малюсенькой царапины, сдавали лёгкие и отваливалась спина. Медсестра сказала, это из-за длительной неподвижности. Поэтому я бродила от окна до стола дежурного и часто, обессилив, присаживалась рядом на пустой стул.

— Помните? Вы обещали проверить. Его зовут Дмитрий Владиславович, — тихо допытывалась я. — Фамилию не знаю.

Но меня давно уже игнорировали.

Два телефона громко разрывались на весь коридор. Молодые и не очень люди в белых халатах рассекали между палат и процедурной. Санитар развозил на металлической тележке обезболивающие. Ножницы, бинты. От кафеля на полу исходил холод. Я продолжила блуждать из стороны в сторону, шаркая тапками. Это наименьшее зло, что способно нарушить тишину. Даже ночами здесь было громко от стонов и тиканья часов.

Пациенты плакались медсёстрам, изливали непрошенные души. У тех, наверное, уже атрофировалось чувство сожаления, иначе как можно снести это бесконечное нытьё. «ВЫХОД», — написано большими зелёными буквами над порогом к лестничной клетке. На него часто поглядывали все причастные к этому заведению.

Ещё и жарко, как в пекле костра. Лето. Стёкла занавешены пелёнками. Гудел ионизатор и моя голова, накрытая колючим серым одеялом. В бессчётный раз я встала со скрипнувшей койки и поплелась к дежурному.

— Проверьте, пожалуйста. Дмитрий Владиславович. Есть такой в этой больнице? Пожалуйста.