Это не будет обсуждаться, как бы я ни кричала, ни ругалась и ни огрызалась.

— Ну, если я собираюсь остаться здесь...

— Я бы убрал слово если из твоего лексикона в этом вопросе.

Я смотрю на него.

— Если я собираюсь остаться здесь... то, что произошло до этого... в лифте...

Голодная ухмылка, закравшаяся в уголки его рта, останавливает мои слова, делая мое лицо ярко-красным.

— То, что случилось ранее, больше не случится...

— То, что случилось ранее, будет происходить снова, когда я захочу.

Я напрягаюсь, мое ядро непостоянно сжимается, что нервирует меня.

— Прости?

— Ты останешься здесь под моей защитой.

Он начинает двигаться в сторону кровати, на которой я сижу, и останавливается только тогда, когда оказывается рядом со мной, нависая надо мной.

Высасывая воздух из моих легких.

— Ты останешься здесь под моей защитой. В обмен на это ты будешь... — Он улыбается. — Моей игрушкой.

Проклятье. Эта пульсация в моей сердцевине только усиливается, обжигая все глубже между бедер, пока я не сжимаю их, пытаясь сдержать жар и влагу, ползущую между ними.

— Пошел ты, — бросаю я ему в ответ.

— Если ты предпочитаешь, чтобы я использовал термин шлюшка, то конечно, мы можем использовать его вместо этого.

Мой рот открывается, когда я смотрю на него.

— Какого хрена ты меня так ненавидишь, Адриан?!

— Потому что ты сбежала, — рычит он. — И дело не только в том, что ты сбежала, Селеста. Дело в том, что ты почти сбила меня с пути, просто потому что могла...

— Я сбежала, чтобы защитить тебя! — кричу я.

— Я не тот мальчик, которым был, Селеста.

— Ни хрена себе!

Я смотрю на него.

— Я не собираюсь быть твоей гребаной шлюхой, Адриан.

Он непринужденно пожимает плечами.

— Адель и ребенок...

— Далия, — огрызаюсь я. — Я же сказала тебе, ее зовут Далия.

Он тонко улыбается.

— Очень хорошо, Далия. Им нужно место, где можно остановиться и быть в безопасности, не так ли?

Мое лицо превращается в гранит.

— Ты сукин сын. Ты не сделаешь этого.

— Что я не сделаю, Селеста?

— Не смей угрожать им!

— Я ни хрена не угрожаю. Я говорю тебе...

Я задыхаюсь, когда его рука вырывается, хватая меня за подбородок и поднимая его, когда он смотрит мне в лицо. Магнетическая привлекательность этого мужчины разрушает мою защиту, даже если он держит меня так, словно я именно шлюха, как он меня называет, — раскинувшаяся, уязвимая в его постели. Волосы дикие, глаза как кинжалы, он держит меня за челюсть, словно готов поцеловать мой рот.

Или потребовать его другими способами.

— Я говорю тебе: в твоих интересах перестать притворяться, что ты не хочешь, чтобы я прямо сейчас сорвал с тебя твои гребаные трусики и растянул твою киску вокруг моего члена.

Мои глаза выпучиваются.

— Я... я...

Я заикаюсь. Я, черт возьми, заикаюсь.

Это должно быть самое простое слово из трех букв в мире, чтобы бросить ему прямо в лицо прямо сейчас. Нет. И все же я не в состоянии его произнести.

И он, черт возьми, прекрасно это знает.

Адриан мрачно улыбается. Сила, заключенная в нем, разливается вокруг него, заполняя комнату черными пятнами.

— Ты даже не можешь сказать, не так ли? — бормочет он. — Ты даже не можешь сказать мне нет. Это потому, что ты такая, жадная маленькая шлюшка для меня?

— Прекрати, блять, называть меня так.

— Если ты беспокоишься о том, насколько мокрыми я делаю твои трусики, не волнуйся. Я принесу тебе еще позже.

У меня отвисает челюсть, глаза расширены, а в щеках пылает жар, когда я смотрю на него.

— Ты... ты не можешь говорить со мной так...

— Я буду говорить с тобой именно так, как я захочу. И я буду делать с тобой именно то, что я желаю, Селеста, — рычит он.

Его палец проводит по моей челюсти к шее, и на мгновение я вздрагиваю, когда его пальцы обвиваются вокруг нее. Но потом они продолжают двигаться, дразня все ниже, прослеживая белый хлопок мешковатой футболки, пока его палец не скользит между моей грудью, вниз.

Против моей воли мои соски затвердели, превратившись в острые точки на тонком материале, а его глаза светятся тем же вожделением, которое разгорается во мне.

— И я бы на твоем месте очень, очень привык к этому.

Медленно он возвращается в стоячее положение и смотрит на меня сверху вниз, как безумный король на своего пленного врага.

— Тебе больно?

Я с усмешкой смотрю на него.

— Я в порядке.

Это ложь. Опять, черт возьми, все болит. Но почему-то, даже если он не тот, кто сделал это со мной, сказать ему, как мне больно, кажется слишком уязвимым. А быть уязвимой перед этой новой версией Адриана Кросса — все равно что вскрывать вены перед голодной акулой.

— Так тебе не больно?

— Я в полном порядке, спасибо, — отвечаю я.

— Хорошо. Перевернись.

Я напрягаюсь, когда тепло заливает мое ядро.

— Прости?

— Я сказал, перевернись блять.

Я сглатываю.

— Зачем?

— Зачем — это еще одно слово, которое ты можешь вычеркнуть из своего словарного запаса, пока остаешься здесь.

— Ч...

Я останавливаю себя, прежде чем снова произнести это запрещенное слово.

— Por que — Зачем? — выплюнула я.

Адриан ухмыляется.

— Потому что мы так договорились, Селеста, — урчит он. — Ты останешься здесь...

Я начинаю открывать рот.

— И Адель и Далия остаются здесь, — бормочет он. — И в обмен на мою защиту — для всех троих — ты, — пробормотал он, опуская глаза на мое тело. — Ты будешь моей гребаной игрушкой.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь замедлить ревущий пульс в моих ушах.

— У меня есть выбор в этом соглашении?

Он улыбается.

— Нет, Селеста. У тебя нет выбора.

Я смотрю на него.

— Есть много других мест, где я могла бы получить помощь...

— Поверь мне, их нет. Идти к Альфи было опасным шагом. Идти к Киллиану было глупо. И позволь мне сказать, что я сделал все необходимые звонки заранее. И если ты решишь пойти дальше по кроличьей норе и заглянуть в более глубокие и темные недра этого гребаного города, ты не найдешь ничего, кроме закрытых дверей.

Я сжимаю руки в кулаки, моя кожа покрывается колючками, когда я смотрю в его токсически великолепные, коварно притягивающие глаза.

— Это я, Селеста. От кого бы ты ни бежала, кто бы ни преследовал тебя, кто бы ни пытался убить тебя в номере отеля? Все, что стоит между ними и тобой — это я. И это мои условия. Они, блять, не подлежат обсуждению.

— Я сама о себе позабочусь.

— Нет,