Но тут же, словно в противовес, память подсунула другие кадры. Как Игнат смотрел на неё в машине — так, словно она была его единственным якорем в шторме. Как он, могущественный вожак, покорно сносил её колкости. Как он построил этот дом, учитывая каждую мелочь: высоту полок для её сушеных кореньев, освещение в оранжерее, даже отсутствие резких запахов лака.

«Он изменился? Или просто испугался одиночества?»

Внезапно внутри что-то мягко толкнулось. Совсем слабо, как плавник рыбки в воде. Доминика замерла, затаив дыхание. Это было первое отчетливое движение.

— Вы его чувствуете, да? — прошептала она в пустоту комнаты, обращаясь к своим нерожденным малышам. — Вы чувствуете его силу. Его зов.

Она поняла: её дети — это уже плоть от плоти Игната. Если она продолжит войну, она будет воевать и с частью их самих. Лес за окном словно шептал ей: «Земля принимает семя, даже если зима была суровой. Жизнь всегда ищет путь к свету».

Доминика села на кровати, спустив ноги на холодный пол. Она вспомнила слова Алисы. Гнев — это тоже форма связи. Если бы ей было всё равно, она бы не злилась, она бы просто ушла. Но она здесь. В его доме. В его лесу.

«Я не обязана прощать его прямо сейчас, — решительно подумала она, поднимаясь и поправляя свитер. — Прощение — это долгий путь, и, возможно, мы никогда не дойдем до конца. Но я дам ему шанс доказать, что он достоин, быть их отцом. И... возможно, моим мужчиной. Ради того будущего, которое сейчас толкается у меня под сердцем. Я позволю ему попытаться».

Она подошла к зеркалу и взглянула на свое отражение. В зеленых глазах больше не было того затравленного блеска, который она видела в день своего побега. Там появилась сталь и... капля надежды.

«Ну что ж, волк, — мысленно обратилась она к Игнату, который внизу гремел тарелками. — Ты построил для нас крепость. Теперь попробуй построить для нас мир».

Доминика глубоко вздохнула, расправила плечи и направилась к двери. Она больше не собиралась прятаться в своей комнате. Сегодня она спустится к нему не как пленница, а как женщина, которая сама решает свою судьбу.

33

Доминика медленно спускалась по лестнице. Она сменила свой наряд на свободный домашний костюм из мягкого трикотажа кремового цвета. Волосы она перехватила простой лентой, оставив несколько прядей обрамлять лицо. На ногах были теплые носки, которые Алиса так настойчиво советовала взять.

На первом этаже уже горел камин, наполняя гостиную живым, уютным светом. Запах еды был настолько аппетитным, что желудок Доминики предательски заурчал. Игнат накрывал на стол. Он сменил футболку на чистую, темно-синюю, и двигался по кухне на удивление бесшумно для мужчины его комплекции.

Заметив её на лестнице, он замер с тарелками в руках. Его взгляд прошелся по её фигуре, задержался на лице, и в глазах мелькнуло облегчение — вроде бы лед тронулся.

— Садись, Доминика. Всё почти готово, — негромко сказал он.

Стол был накрыт просто, но со вкусом. Посредине стояла глубокая супница, от которой шел пар, и тарелка с домашним хлебом, нарезанным толстыми ломтями. Игнат отодвинул для неё стул, и в этот раз Доминика не стала протестовать. Она села, чувствуя, как тепло от камина приятно согревает спину.

Он разлил суп. Это был густой грибной бульон с травами — именно такой, какой она любила.

Первые несколько минут прошли в тишине, нарушаемой только тихим звоном ложек. Игнат почти не ел, он больше наблюдал за ней.

— Вкусно? — спросил он.

В его голосе слышалось мальчишеское волнение, совершенно не вяжущееся с образом сурового альфы.

Доминика медленно проглотила ложку супа и кивнула.

— Вкусно. Ты добавил туда чабрец и немного сушеного корня лопуха. Мария научила? — улыбнулась девушка.

— Она сказала, что это поможет тебе восстановить силы, — Игнат чуть заметно улыбнулся. — Я сам собирал травы в саду стаи. Старался выбирать самые лучшие.

Доминика отложила ложку и внимательно посмотрела на него. При свете свечей и камина его лицо казалось мягче, а тени под глазами выдавали крайнюю степень усталости.

— Игнат, — она произнесла его имя твердо, и он тут же весь подобрался, затаив дыхание. — Я долго думала наверху. О том, что сказала Алиса, и о том, что ждет нас дальше.

Игнат положил руки на стол, сцепив пальцы в замок.

— И что ты решила? — его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения.

Доминика сделала глубокий вдох, глядя прямо в его серые глаза.

— Я решила, что не хочу, чтобы наши дети росли в атмосфере ненависти и страха. Этот дом... он действительно хорош. И я вижу, сколько труда ты вложил в то, чтобы мне здесь было спокойно.

Она на секунду замолчала, подбирая слова.

— Я дам тебе шанс, Игнат. Дам шанс нам обоим. Я не обещаю, что завтра проснусь и всё забуду. Костер всё еще горит в моей памяти. Но я готова попробовать... начать с чистого листа. Здесь, в этом лесу. Но, пожалуйста, не дави на меня. Не требуй больше того, что я пока могу тебе дать.

На мгновение показалось, что Игнат перестал дышать. Его лицо окаменело, а потом он медленно закрыл глаза, и Доминика увидела, как дрогнули его ресницы. Когда он снова посмотрел на неё, его взгляд был влажным.

— Спасибо, Доминика, — прошептал он. — Клянусь, ты никогда об этом не пожалеешь. Я сделаю всё... всё, что в моих силах и сверх того.

— Просто будь рядом, — тихо перебила его она. — Не вожаком. Не судьей. Просто... отцом моих детей. И человеком, которому я когда-то доверила свою жизнь.

Игнат потянулся через стол и осторожно, кончиками пальцев, накрыл её руку. Доминика не отстранилась. Его кожа была горячей, и это тепло медленно начало растапливать лед, который так долго сковывал её сердце.

— Хочешь чаю? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая, неприкрытая радость. — Я нашел в оранжерее запасы иван-чая.

Доминика улыбнулась — слабой, едва заметной улыбкой, но для Игната это было ярче любого солнца.

— Хочу. И, кажется, я видела там, на полке мед. Принесешь?

Игнат вернулся из оранжереи с баночкой липового меда и заварником, от которого исходил густой аромат иван-чая. Он поставил поднос на низкий столик у камина. Его серые глаза сейчас казались почти прозрачными в теплых отсветах пламени. В них больше не было той пугающей ярости, которую Доминика видела, когда в дело вмешивался его брат или когда долг перед стаей застилал ему разум.

— Вот, как ты любишь, — тихо