class="p1">Я повидал тут настоящих безумцев. И слово «безумцы» я использую не как оскорбление, а как сухой факт. Некоторые напоминают людей, одержимых в кино: вывернутые конечности, бормотание, расширенные глаза, видящие то, чего нет. Они ходят кругами, кричат, шепчут пустым углам. А я? Я просто сижу и пялюсь на пятна на потолке.

Но один парень здесь действительно оказался смешным. Он инсценировал попытку самоубийства. Всё как положено: стоны, крики, трагедия. А когда медсёстры, запыхавшиеся и в панике, бросились к нему, он выскочил за дверь… чтобы украсть пачку мармеладных мишек со стола на ресепшене. Не «Побег из Шоушенка», конечно, но за старание ему плюс. Медсёстры были в ярости, а я не смог сдержать улыбки, когда услышал об этом.

И знаешь, что самое забавное? Среди всех я ближе всего к тому, чтобы считаться вменяемым. И это о многом говорит.

Но поздно ночью, когда свет в отделении гаснет и шёпоты в коридоре затихают, мои мысли всё равно возвращаются туда, откуда всё началось.

Всё вышло из-под контроля слишком быстро — водоворот плохих решений и ещё худшей удачи. Если бы я мог вернуться, если бы у меня был шанс переписать всё заново, я сделал бы всё по-другому.

Каждую чёртову мелочь. Кроме Сэйдж. Только её бы я не изменил.

Боже, как же я скучаю по ней. Так сильно, что это физическая боль, жгущая грудь изнутри. Я слышу её голос по ночам — мягкий, мелодичный, как эхо смеха или утешения. Я вижу её лицо в каждом тёмном углу своей комнаты, её сияющие глаза, изгиб улыбки — фантом, который преследует меня сильнее любого дьявола.

Я хотел бы быть тем мужчиной, которого она заслуживает. Тем, кто не был бы таким сломанным, таким извращённым. Но теперь слишком поздно. Теперь я потерял рассудок, как моя мать когда-то. Всё из-за того, что оказалось таким обманчиво прекрасным.

Из-за любви.

И вот вопрос: что случается, когда любишь кого-то настолько сильно, что готов на всё ради него?

Даже убить ради него.

Любовь сделала только хуже.

ЭПИЛОГ

СЭЙДЖ

3 месяца спустя

Я сижу на самом краешке жёсткого пластикового стула, пальцы сцеплены так крепко, что суставы побелели. Я пытаюсь совладать с дрожью, начинающейся в кончиках пальцев и прокатывающейся по всему телу.

Каждые две недели я прохожу через эти безликие двери. И каждый раз в животе завязывается тугой узел, с каждой секундой стягивающийся всё сильнее — до тех пор, пока не появляется Дэйн.

Но сегодня всё иначе. Сегодня этот узел грозит разорваться и расплескаться прямо на отполированный пол.

Сегодня не просто очередное свидание. Сегодня всё может измениться.

Тихий щелчок разрезает тишину комнаты, за ним — медленный, тяжёлый скрип массивной металлической двери, и дыхание застревает у меня в горле.

На нём та же самая выданная форма — белые больничные штаны и рубашка, безликая униформа, одинаковая для всех пациентов. Но на нём… На нём это смотрится иначе: ткань обтягивает широкие плечи и сильный торс так, что он выглядит слишком привлекательным для этого места.

Его руки, покрытые татуировками, полностью открыты взгляду. Он идёт быстро, уверенно, мощным шагом сокращая расстояние между нами.

— Привет, красавица, — его голос низкий, тёплый, с хрипотцой, от которой у меня всегда по коже бегут мурашки. Он дарит мне ту самую кривую улыбку, из-за которой у меня слабеют колени.

Он выглядит хорошо. Даже слишком хорошо. В его щеках появился здоровый румянец, в глазах светится ясность, которой раньше не было.

Я вскакиваю почти слишком поспешно, бросаясь к нему в объятия. Обхватываю его крепко за талию, прячу лицо у него на груди, жадно вдыхаю знакомый запах.

— Привет, красавчик, — мои слова тонут в ткани его одежды, но он всё равно притягивает меня ещё ближе.

Мы идём рука об руку по аккуратно ухоженным дорожкам, его пальцы крепко переплетаются с моими. Он показывает мне разные уголки двора, рассказывает истории о пациентах, с которыми подружился. Истории странные, порой абсурдные, но в его пересказе они звучат живо.

Я улыбаюсь, ловлю его взгляд и не могу оторваться. Он замечает это, в глазах вспыхивает озорство.

— Что? — спрашивает он, губы тронуты лёгкой улыбкой.

Мы останавливаемся у старой деревянной скамейки, и я тяну его за руку, усаживая рядом.

— Ничего, — качаю головой. — Просто рада видеть, что тебе лучше.

Он выдыхает тяжело, почти с усталостью.

— Да, бывают дни лучше, бывают хуже, — бормочет он, не поднимая взгляда. Его пальцы всё ещё держат мои, но теперь он задумчиво водит по моей коже медленные круги.

Живот сжимается, когда я вспоминаю, зачем пришла сегодня. Я не знаю, как он это воспримет. В его положении, с его хрупким состоянием, это может быть ужасной ошибкой. Но я больше не могу скрывать.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — признаюсь я. Он поднимает на меня взгляд, брови чуть хмурятся.

— Что? — в его голосе исчезает лёгкость. Настороженность проскальзывает сразу, и я тут же жалею, что начала.

Ну вот. Обратного пути нет.

— Я беременна, Дэйн.

Его глаза расширяются. Рука замирает, прерывая свой ритм. Он молчит. А у меня наворачиваются слёзы — это молчание невыносимо.

Скажи хоть что-нибудь. Не смотри так пусто.

Его взгляд скользит вниз, к моему животу, потом снова встречает мои заплаканные глаза.

В его глазах вспыхивает паника. Он отдёргивает руку, но я хватаю её обратно, сжимаю изо всех сил — я знаю, что он подумал.

— Она твоя, — быстро выдыхаю я.

Его тело расслабляется. Но он колеблется, прежде чем снова коснуться меня. Его ладонь ложится на небольшой живот.

— Как я не заметил? — бормочет он, медленно водя рукой по моему животику кругами, будто не веря.

Я печально улыбаюсь. На каждое свидание я приходила в свободных свитерах и мешковатых рубашках. Я отталкивала его, когда он пытался прижаться ближе. Это было мучительно, но я не могла рисковать — пока не знала, что он держится, что становится лучше. А когда врачи сказали, что его состояние стабилизировалось, что есть прогресс, я решилась.

— Уже пятый месяц, — говорю я, накладывая свою ладонь на его. — Она только недавно начала толкаться, — срывается с моих губ тихий смешок, даже сквозь слёзы.

Он тоже выдыхает со смехом, но сипло, сдавленно.

— Девочка… У неё есть имя?

Я широко улыбаюсь, глядя, как его глаза светятся.

— Пейсли. Пейсли Шторм.

Его взгляд стекленеет, он словно застывает. Это имя должно было принадлежать его сестре, той, которую он никогда не встретил. Когда я узнала, что