бумаги, листы шелестят между пальцами, один за другим она раскладывает их передо мной. — Теперь союз между Элмором и Веларроном официально закреплён. Подписи стоят, все печати на месте.

Внутри что-то сжимается. Мне бы сейчас сказать обычное «отлично», сделать деловой жест и вернуться к планам, но я только смотрю на эти бумаги, будто это не документы, а карта, по которой уже нельзя свернуть обратно. Этот момент должен был принести облегчение, но вместо него — тревога, растущая где-то под рёбрами.

— Обычно такие события отмечают. Ты как? Готов впустить праздник хотя бы на один день? Можно начать с вина, но я не против, если ты предложишь что-то менее формальное…

— Я не очень люблю отмечать то, что ещё не закреплено делом, Наэль.

Слышу, как она коротко выдыхает, не с раздражением, нет, скорее с признанием того, что ожидала этого.

— Всё равно советую попробовать. Хотя бы раз. У тебя есть на это право, Каин. Если позволишь себе хотя бы один вечер не считать риски — мир не рухнет. Никто не говорит про танцы и пир, просто попробуй быть не только принцем, но и человеком. Хоть сегодня.

— Не уверен, что у меня получится, Наэль. Слишком много всего, что не даёт выдохнуть.

Я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, как тянет висок, будто мысли так и не хотят уходить из головы. Наэль внимательно смотрит на меня, взгляд скользит по столу и останавливается на кружке. На её стенках ещё держится остаток пара, свежий запах мяты и мелиссы впитался в воздух, смешался с чуть горьким незнакомым ароматом. Теоден уверял меня, что это лучшее средство от головной боли, но я пью его скорее по привычке, чем из надежды, что станет легче. После отвара во рту остаётся терпкий вкус, а боль, кажется, только плотнее садится за глазами.

— Опять головные боли? — Наэль чуть склоняется, голос прямой, требовательный. — Только не говори, что снова не ходил к лекарю. Ты упрямее любого старого солдата, Каин.

Я чуть сжимаю губы, откидываюсь на стуле и не даю себе сразу ответить. Легко бы сейчас уйти в раздражение, отмахнуться, сказать: «Всё в порядке», но знаю, что это только раззадорит её ещё сильнее.

— Просто устал, Наэль. Дела. Очередные диверсии, война, ты же видишь, сколько всего навалилось. Это бывает. Не впервой.

Смотрю, как она обходит стол, попутно доставая из кармашка флакон. Знакомый жест: капает пару капель масла на ладонь, быстро растирает между пальцами, чтобы согреть. Запах хвои сразу наполняет воздух, он густой, свежий, неразрывно связанный с её прикосновениями. Ей ладони ложатся на мои виски, и начинают аккуратно массировать — мягко, плавно, с тем же ритмом, что и всегда. Мышцы отзываются сначала болью, потом напряжение медленно уходит, дыхание становится глубже.

— У моего отца тоже постоянно болела голова. Я делала ему массаж, натирала маслом сосновой хвои. Знаешь, помогает лучше всяких снадобий.

Чувствую, как напряжение чуть отступает под её пальцами. Неловко — с одной стороны благодарен, с другой раздражает: не люблю, когда кто-то заботится, особенно так навязчиво.

— Еще немного, и я поверю, что твоя любознательность и страсть к травам сделали бы из тебя отличного лекаря, Наэль, — бросаю вполголоса, чуть откидывая голову назад, чтобы её пальцы лучше достали до висков. — Может, тебе стоило сменить род занятий, пока не поздно?

Наэль тихо фыркает:

— Заманчиво. Но боюсь, мне быстро наскучат больные, которые ворчат и сопротивляются каждому совету. А ты бы стал моим первым трудным случаем.

— Значит, я у тебя трудный случай?

— Еще какой, — отвечает, чуть сильнее надавливая на виски. — Чего мне только стоило уговорить тебя согласиться на этот союз, Каин. Мне кажется, убедить горного медведя сменить берлогу было бы проще.

— Медведь хотя бы знает, что делать зимой.

— Медведь хотя бы спит, когда устал, — её пальцы мягко опускаются к шее. — А ты даже на минуту себе не позволяешь выдохнуть.

— Выдохну, когда разберусь с Майрисой, — отвечаю слишком серьёзно, чем хотелось бы, но не убираю её руки. Шеи и плечи всё ещё напряжены, даже под её ладонями. — До тех пор, прости, но расслабляться рано.

— Не буду спорить с горным зверем. Но давай я всё-таки попробую отвлечь тебя хотя бы на минутку. Открой мою папку. Достань второй лист снизу.

В её голосе появляется азарт, будто у неё в папке, спрятан не очередной доклад, а какой-то секрет который она берегла до этого момента.

Я тянусь к папке, вытаскиваю нужный лист, ощущаю её пальцы у себя на затылке. Бумага гладкая, чуть плотнее обычной, на ней — тонкий, детальный рисунок. Несколько секунд вглядываюсь, прежде чем понимаю, что передо мной эскиз двух колец. Первое — массивное, с чёткими гранями, в центре прямоугольный плотный камень, вокруг тонкая линия заостренных завитков. Контуры тёмные: всё внушает силу и неподвижность. Второе кольцо — тоньше, круглее, мягче в линиях. Вдоль обода — орнамент, похожий на морскую волну. Камень круглый, будто бы полупрозрачный. Всё кажется невесомым, хрупким, но в то же время продуманным до мелочей.

— Это эскизы, наших колец. Художник рисовал их по моему заказу. Я настаивала, чтобы всё было с нашими знаками. Мастер говорил, что для твоего кольца привезут из Ксарии чёрный сапфир, — она касается контура, на лице появляется лёгкая тень гордости. — Для меня выбрали голубой лазурит. Он будет смотреться так, как будто в нём отражается всё небо Элмора. Я хотела, чтобы этот цвет был только моим. Ни у кого во дворце такого не будет.

Провожу пальцем по эскизу, задерживаю взгляд на кольцах, и понимаю, что думать о свадьбе с Наэль почему-то сложнее, чем о предстоящей войне. О сражениях я всегда думал хладнокровно: мятеж, угроза, план, победа. Мне проще допустить мысль, что снова придётся разгонять бунт, гасить пожар на границе, чем представить, как буду стоять перед людьми, брать этот символ на палец и давать клятвы.

— Если захочешь что-то изменить, скажи сейчас, пока ещё не отправили гонцов за камнями и не отдали заказ мастерам.

Я уже собираюсь выдохнуть, сказать, что менять ничего не нужно, но в этот момент что-то отвлекает. Резко, почти физически.

За окном ощущаю движение. Замечаю его краем глаза, машинально поворачиваю голову к мутному стеклу. Снаружи двое стражников активно ведут кого-то через двор, будто опасаются, что пленный вырвется. На поясе у них костяные