вымученно, будто сам не верит, что их говорит. На секунду плечи его опускаются, будто тяжесть этой просьбы сдавливает спину.

Помощь. От меня… Смешно, если подумать — принц Веларрона просит помощи у эриды, которую сам превратил в свою пленницу.

— Мне нужен тот, кто сможет отличить правду от лжи, предателя от союзника. Если согласишься помочь мне, я отпущу твоего соплеменника. Он будет свободен, пойдёт, куда захочет и его никто не будет преследовать.

— Не соглашайся, — Ривен хрипит из угла. — Не ведись. Это не сделка, а ловушка. Ты же знаешь, чем заканчиваются их обещания.

— Я сама решу, — перебиваю резко. — Здесь мой выбор и твой шанс уйти отсюда живым, не наоборот.

Ривен хочет что-то добавить, но глотает воздух, опускает голову. Он не привык просить — особенно у меня. Я замечаю, как дрожит его рука, как резко выступили скулы.

Каин не реагирует на перебранку, только коротко смотрит на меня.

— Впереди — собрание правителей. Конклав. Там будут те, кто играет против Веларрона. Я не могу доверять никому из них на слово. Ты должна быть там рядом. Пока остальные будут спорить и торговаться, мне важно знать: кто из них врёт, кто готов предать. Если ты поможешь мне, я выполню своё обещание: твой соплеменник уйдет на свободу. Это не жест милости, а часть сделки. Выбор за тобой, эрида. Я не предлагаю доверие, не жду ответной благодарности. Только сделку. Ты делаешь то, что умеешь лучше всех. Я делаю то, что должен. Больше между нами ничего не будет.

Внутри всё это отзывается привычным хрустом: вот тебе и выбор, которого у меня не было с первой минуты этого плена. Слово «свобода» для Ривена звучит, как приманка. Как очередной обруч, только другой формы. Выбрать отказ, значит обречь его на смерть или на то, что его будут держать здесь ради ещё одной неудавшейся пытки. Согласиться — стать орудием, причем добровольно.

Перевожу взгляд на принца. В его глазах только решимость, ничего лишнего. Если я соглашусь, его обещание будет выполнено ровно настолько, насколько это выгодно ему. Но другого способа вытащить Ривена нет. Значит, и сомневаться нечего. Это не вопрос доверия, просто расчёт. Он использует меня, я — его условия. Больше ничего.

— Значит, всё так просто. Я сижу на конклаве, смотрю на людей и говорю, кто из них врёт? Ты доверишь это эриде?

— Доверю. Потому что знаю, что тебе все равно. Ты не на их стороне и не на моей. Тебя не интересует власть, не интересуют их секреты. Ты скажешь правду, потому что для тебя нет смысла в их лжи. Мне не нужна твоя преданность, мне нужна ясность.

Внутри все ещё не утихает осторожное недоверие: слишком просто, слишком прямолинейно звучит эта сделка. Просто сидеть среди людей, смотреть им в глаза и называть ложь — это не игра для эриды. Я не была рождена для того, чтобы служить чужим разоблачителем правды. Да и Каин не учел самого главного. Как только я появлюсь на собрании, любая из делегаций сразу узнает, кто я есть. Достаточно одного взгляда на радужку и вся эта затея превратится в ловушку не только для меня, но и для него.

— А как ты себе это представляешь? Я появляюсь на конклаве, сажусь рядом с тобой за стол, и все делают вид, будто не видят эриду? Ты в самом деле думаешь, что остальные проглотят это? Мои глаза, это приговор для любой маскировки.

— Не все так сложно, Селина, — снова вмешивается Ривен, поддаваясь вперёд. — У меня была в сумке одна штука…

Он бросает на меня взгляд, потом на Каина, прикидывает, стоит ли говорить дальше при нём. Молчит пару секунд, потом решается.

— В общем, Лаэр сделал для меня одну настойку. Её используют наблюдатели, чтобы оставаться незамеченными в людских городах. Она меняет цвет глаз. Несколько капель и радужка становится тёмной, почти как у людей.

Я смотрю на него пристально — не ожидала, что он может пользоваться такими вещами. Внутри поднимается слабое удивление, которое быстро сменяется настороженностью.

— Зачем тебе менять цвет глаз, Ривен?

Он хмыкает, чуть пожимает плечами, избегая смотреть на меня.

— Было пару раз, Эйдан брал меня с собой в Элмор. Без этого мы бы не прошли ни одну заставу, — он криво усмехается, вспоминая что-то своё. — В моей сумке есть этот отвар. Только она… осталась в подвале у того вашего алхимика.

Я качаю головой, позволяю усмешке появиться на губах — не столько от иронии, сколько от привычки спорить даже там, где спор бесполезен.

— И все же, Каин, надеяться на снадобья эридского лекаря — последнее дело для принца.

Он не реагирует на укол, только коротко кивает:

— Я не ищу лёгких решений, эрида. Мне нужен результат. Если есть хоть малейший шанс, то я им воспользуюсь. Сумка в лаборатории алхимика — я достану её.

На этом всё. В комнате становится ощутимо теснее. На этом всё. В комнате становится ощутимо теснее. Я медленно провожу языком по внутренней стороне щеки, сжимаю пальцы так сильно, что кожа на костяшках белеет. Помогать тому, кто держал меня в цепях, кто отдавал меня в руки палачам и алхимику, кто требовал слезу… Нет, внутри не просыпается ни доверия, ни согласия. Все это — игра, и у меня в ней только один выигрыш: свобода для Ривена.

— Жди, — говорит Каин, взгляд коротко скользит по мне, потом по Ривену. — Я приду позже. До тех пор сидите оба тихо. Никто больше сюда не войдет, никто вас не тронет и не будет пытать.

Он быстро осматривает комнату: взгляд скользит по каждому углу, по замку на двери, по кольцам в стене. Кажется, он взвешивает, стоит ли что-то добавить, но только хмурит брови и выходит из дома, закрывая за собой дверь.

В комнате становится тихо.

— Ну что, Селина, — Ривен пытается устроиться поудобнее, морщится от боли, но взгляд не отпускает. — Давай, рассказывай. Как так вышло, что тебя поймали охотники, а в итоге ты оказалась в этом кресле, да ещё и у самого принца Веларрона?

Я смотрю на него, прищуриваюсь, не спеша подбирать ответ. Он привычно улыбается сквозь стиснутые зубы, сквозь боль, но во взгляде все та же дерзость, с которой он мог сорваться в бой или лезть на рожон ради азарта. Меня не