его обратно на стол. Опять эта череда действий: вытащить из цепей, перевести в новую комнату, налить воды, показать, что всё под контролем. Не забота, а дисциплина. Контроль над каждым шагом.

— Всё, что тебе нужно, — здесь.

Он не смотрит на меня, взгляд скользит по комнате, будто отмечает каждый предмет, проверяет, нет ли чего-то лишнего.

— Выйти не получится. Замок тяжёлый, ключ будет у меня. До конклава ты останешься здесь. Это не просьба, эрида. Это условие. Ты нужна мне ясная и собранная. Не пытайся сбежать, стража внизу умеет делать своё дело.

Я задерживаю взгляд на нём, прислоняюсь плечом к стене, скрещиваю руки на груди, каждое движение подчёркивает ту прямоту, с которой я привыкла встречать ультиматумы.

— Когда этот твой конклав? Сколько времени мне здесь сидеть?

— Через две недели.

— Две недели? — повторяю я. — И всё это время Ривен будет сидеть в охотничьем доме, прикованный к стене и ждать? Просто потому что так проще для тебя?

— Ты сама просидела в том доме гораздо дольше, — говорит спокойно, будто это оправдание. — Он крепкий, выдержит. Я дам приказ кормить его и перевязывать раны. Я не собираюсь терять свой залог.

— А как же слеза? Ты больше не собираешься требовать её? Или все это только отсрочка до конклава?

— Слеза нужна. Но сейчас важнее твоя способность.

Конечно. Вот почему его сделка касается только свободы Ривена. Ни слова о моей. Все чётко: я помогаю — он отпускает соплеменника. На меня условий не ставит, не обещает ничего, даже не делает вид.

Я замечаю, как его взгляд уходит с моего лица чуть ниже, к шее. За воротником ощущаю знакомое покалывание — иней, серебристый след голода, уже проступил на коже. Каин замечает это, взгляд меняется, будто что-то внутри него сдвинулось.

— Это… больно?

Так. Суровый, но уже не безжалостный принц спрашивает, больно ли мне. Для чего ему это знать? Вижу по его глазам — он сам поражён тем, что этот вопрос вообще вырвался. Словно не верит, что способен спрашивать о чем-то, что выходит за пределы его привычной жизни. На секунду возникает почти животное желание отвернуться, оттолкнуть его взгляд, прогнать самого Каина — пусть уходит, не возвращается, не лезет в то, что ему никогда не понять. Хочется сказать ему резко: «Уходи. Я не хочу таких разговоров. Я не твоя, чтобы спрашивать о боли.» Но вместо этого рука сама тянется к воротнику рубашки, пальцы сжимают ткань.

— Пока не больно, — произношу ровно. — Просто холодно.

— И ты всегда… чувствуешь это? Или только когда долго не питаешься?

— Иней появляется только если долго не питаюсь. Но холод… он почти всегда внутри. Просто слабее, когда я сыта. Здесь, — касаюсь груди сквозь ткань, — холод идёт отсюда. У меня… ведь тоже есть сердце, принц. Просто… оно замёрзшее.

Вижу, как Каин задерживает взгляд на моей руке, чуть приподнятой у груди, будто пытается представить себе этот внутренний лёд. Не знает, чему удивляться больше — тому, что у меня вообще есть сердце, или тому, что оно не греет, а отнимает тепло.

— Если не питаться, холод начинает идти от сердца по всему телу. Медленно. Он сковывает движения, забирает ощущения. Ваши эмоции — имфирион, — делаю акцент, чтобы он уловил разницу, — помогают не замёрзнуть.

Каин сдвигает плечи, будто внутри у него нарастает новая волна вопросов, но он не позволяет им выйти наружу. Вижу, как пальцы сжимаются, взгляд его становится ещё пристальнее, он цепляется за каждое слово, как за карту неизвестной территории.

— Странно получается. У людей сердце, чтобы согревать, оно позволяет нам жить. А ваше… ваше вас же и убивает.

— Ты говоришь так, — произношу, чуть наклоняя голову, — словно тебе… жаль меня?

Он чуть напрягает подбородок, будто собирается возразить, но не торопится. Смотрит, не отводя глаз, молчит.

— Так это называется у вас? — уточняю тихо, не убирая руки с груди. — Жалость? Или это просто удивление?

— Я не жалею тебя, эрида. Жалость — это когда хочется облегчить чужую боль. А у тебя её нет. Я этого не понимаю и наверное, никогда не пойму.

Он говорит тихо, без резких интонаций, как будто уже не видит смысла скрывать собственную растерянность.

— Вот и хорошо. Мне не нужна жалость, принц. Я знаю, кто я есть.

Сбрасываю с плеч его плащ, отдаю ему — держу на вытянутой руке, не делая ни шага навстречу. Принц принимает его почти не глядя, коротко кивает, перекидывает через руку. Взглядом скользит по мне, будто проверяет, правда ли всё, что услышал только что. Он смотрит ещё мгновение, потом резко отступает, будто возвращая себе прежнюю собранность. Взгляд становится снова холодным.

— Отдыхай, эрида. До конклава ты остаешься здесь. После — посмотрим.

Дверь за ним захлопывается тихо, но в этой тишине остаётся что-то новое, как будто между нами, помимо холода, появилась ещё и простая, не названная вслух честность.

Глава 19

Каин

Закрываю за собой дверь и на мгновение опираюсь о стену, будто мне нужно время, чтобы вернуть себе прежнее дыхание. В груди тяжело, будто задел нечто, что не должен был трогать — сердце, которое не согревает, а убивает…

Стискиваю кулак, пытаюсь стереть из памяти этот жест: её пальцы, холодно, почти равнодушно сжимающие ткань рубашки. Пора бы признаться самому себе, что эта эрида задела меня сильнее, чем я себе позволял.

Любопытство?

Да, оно здесь есть, острое и не дающее покоя. Я хочу понять, что внутри неё, увидеть, как она меняется, если вообще способна меняться. Смешно, но во мне шевелится та самая тяга к неизведанному, с которой когда-то смотрел на затмение: хочется подойти ближе, даже если знаешь, что можешь ослепнуть.

Зачем мне все это? Не должен ведь… Я принц, и не имею права на слабость, тем более на слабость к тому, кто должен быть для меня только силой, которую я использую ради будущего государства. Но всё это — ложь. Себе врать не выйдет. Она держит моё внимание, захватывает мысли даже тогда, когда я пытаюсь думать только о делах.

Отталкиваюсь от стены, заставляю шагнуть в сторону коридора. Нужно проверить, что стража на месте, что эрид жив, что никто из слуг не сунется в охотничий дом. Но ноги сами ведут меня к дверям,