Остров Свода. Внутри коротко вспыхивает память о том, что я читала об этом Своде. Не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы помнить: остров посреди чёрного озера, древняя башня, каменный круг для собраний на самой её вершине. В архивах наблюдателей Луциора были упоминания: ни один дом не может объявить Свод своей территорией. Там действуют только старые клятвы и законы крови. Остров сторожат хранители — люди, не принадлежащие ни одному дому. Они подчиняются только своим древним законам, не принимают приказы ни от принцев, ни от королей. Говорили, что ни одна кровь не должна быть пролита внутри границ острова. За это карают не только самого нарушителя, но и весь его род. Собрания на этой башне устраивают из-за безопасности, ведь никто не рискнёт нарушить запрет хранителей, зная, что за кровопролитие последует месть всему дому. Но не всегда решения, принятые на этой башне, приносили мир.

Мысли прерываются резким щелчком засовов — дверь открывается, вновь впуская внутрь сквозняк. В проёме появляется мужчина. Узнаю его сразу, едва его кожаные сапоги переступают порог. Теоден. Ростом — чуть ниже принца, плечистый, слегка волнистые волосы заправлены за уши, подбородок чуть выдвинут вперёд.

Всё моё тело напрягается, будто внутри сжимается невидимая пружина. Пальцы машинально крепче сжимаются на горлышке пузырька, прежде чем я, не отводя взгляда от вошедшего, начинаю быстро, почти беззвучно складывать снадобья обратно в сумку. Стекло тихо звякает, когда бутылёк сталкивается с другим. Память тут же поднимает резкое, хлёсткое воспоминание: как именно этот человек, не дрогнув, выстрелил в меня из лука, когда мы с Эссой охотились в лесу.

— Помнишь меня, эрида? В прошлый раз было не до знакомств. На твоём месте я бы затаил обиду или уже что-то придумал в отместку.

— Я не умею обижаться, — говорю равнодушно, бросая последний флакон вглубь сумки. — Но хорошо запоминаю тех, кто целится в меня. Что он здесь делает, принц?

Каин, стоя чуть в стороне, бросает взгляд на Теодена, потом вновь смотрит на меня. Его поза почти расслаблена, но пальцы всё ещё слегка напряжены на краю стола.

— Это Теоден. Командир моей стражи. Он пришёл по моей просьбе, Теоден… согласился дать тебе имфирион. Ты сможешь насытиться ровно настолько, чтобы иней не сковал тебя по дороге.

Теоден неторопливо подходит к столу, снимает перчатки — кожа негромко шуршит, когда он прячет их в карман. Его взгляд цепко останавливается на мне, в зрачках вспыхивает короткая искра, будто он пытается рассчитать, к чему готовиться.

— Если тебе нужен кто-то, чтобы испытать свои способности, эрида, начинай. Я пришёл добровольно. Хочешь поглотить мои эмоции? Я не стану упираться.

— Странная у вас подготовка, — произношу ровно. — Обычно охотники не предлагают себя на завтрак.

— Всё когда-то бывает в первый раз. — Теоден легко усмехается одним уголком рта, плечи чуть поднимаются, руки скрещиваются на груди. Он откидывается бедром к столу, будто бросая вызов и мне, и собственному страху. — Давай уже, если надо, бери, что требуется. Но если начнешь изображать чудовище, то предупреждай заранее, я, может, и не самый воспитанный в этом замке, но могу и укусить.

Бросаю взгляд на Каина и понимаю: этот эпизод — не жест милосердия, а точный расчёт. Им нужно, чтобы я была сильна, собрана, чтобы не случилось очередного провала на их людском празднике власти. Я могла бы сейчас изобразить гордость и бросить ему в лицо, что не нуждаюсь ни в подачках, ни в их заботе, что охотник, предлагающий себя на корм эриде, выглядит нелепо. Но понимаю, что мне нужно оставаться сытой. Здесь нет места гордости, если речь идёт о силе, без которой я не смогу выдержать даже пару дней в их мире. В этом и мой точный расчет: выжить и сохранить ясность.

— Не думал, что дамся в руки эриде по своей воле, — выговаривает Теоден, когда я подхожу к нему ближе, протягиваю руку и пальцы уверенно ложатся на его шею.

Чувствую, как под кожей этого мужчины всё меняется буквально за мгновение. Его бравада, эта нарочитая ирония — растворяется, уступая место настоящему напряжению. Сердце у него начинает биться чаще, дыхание срывается чуть заметно. Это всегда так: ни один человек не может сохранить храбрость, когда на его шее чья-то рука, особенно когда осознаёшь, что сейчас из тебя заберут то, что не видно глазу. Я вбираю в себя этот выброс эмоций, позволяю имфириону пройти по венам, наполняя каждую клетку теплом. Обычно после Аль-риена у людей начинается самовнушение: каждый человек убеждён, что эрида забирает у них часть души. И когда я отпускаю их, они еще долго не могут прийти в себя, будто пытаются понять, что изменилось внутри них.

Я беру у Теодена ровно столько, чтобы холод сошёл с кожи, затем убираю руку, отступаю на шаг, давая ему время прийти в себя. Он трёт шею, морщится, но не отводит взгляда, в нём появляется упрямое уважение, будто мы прошли какой-то молчаливый обряд.

— Всё?

— Да. Этого хватит, — бросаю коротко, вытираю ладонь о край рубашки, не позволяя себе задержаться на этом ощущении ни на миг дольше. — Ты свободен, смелый командир. Можешь считать, что мы в расчёте.

Теоден чуть усмехается, но улыбка выходит сдержанной, на грани нервного смеха. Он трёт шею, отводит плечи назад — будто проверяет, вся ли сила осталась при нём.

— Ну, это… занятно, — произносит, выдыхая через нос. — Не то чтобы я теперь стал поклонником подобных действий, но жить вроде всё ещё хочется. И да, это странно, но не ужасно. Может, зря мы про вас столько страшилок рассказывали.

Каин сдвигается с места, тень от его фигуры ложится на пол, будто отрезая всё лишнее.

— Раз ты… сыта, а мой командир не свалился с ног, — произносит без улыбки, взгляд цепко скользит по мне, — пора проверить твои способности, эрида. Сможешь ли ты отличить правду от лжи.

Проверка. Ну конечно. Каин не стал бы так рисковать, если бы не убедился, что я действительно способна распознать ложь. Всё у него по порядку: сначала — убедиться, что я сыта, что могу контролировать способность, а теперь — испытание.

— Сейчас я буду задавать ему вопросы, — поясняет Каин, бросая взгляд в сторону командира. — Ты просто слушай и сразу отвечай: правда или ложь. Теоден,