не всякую ложь ты можешь различить? — Он переводит взгляд с меня на Теодена, будто ищет подтверждение в каждом из нас. — Получается, если человек достаточно долго повторяет свою неправду, даже ты не узнаешь, где истина.

Ощущаю, как внутри сжимается всё, будто холод снова крадется к горлу. Он сейчас решит, что я бесполезна. Захочет оставить Ривена в клетке. Не отпустит. Я могу попробовать вытянуть правду из Теодена другим методом. Но это опасно. Если Каин поймет, что я могу не только слышать ложь, но и заставлять людей выкладывать всё — он не остановится. Он будет требовать это снова и снова. Сделает из меня палача для своих врагов. Но если не докажу свою полезность на конклаве — Ривен останется в том охотничьем доме и я вместе с ним.

— Есть другой способ, — говорю спокойно, стараюсь не выдать внутреннего напряжения. — Я могу сделать так, чтобы человек не смог солгать. Он сам скажет правду, даже если не хотел бы этого.

— А как ты это сделаешь? — спрашивает Теоден с явным опасением. — Будешь вытягивать из меня этот… имфирион? Пока я не сознаюсь?

— Нет. Но тебе этот способ тоже не понравится. Сами решайте. Я могу показать. Это безопасно, если всё держать под контролем, только предупреждаю, что будет неприятно.

Каин резко поднимает голову, встречает мой взгляд. Его рука наконец отпускает рукоять меча и чуть разминает кисть, будто выгоняет остатки напряжения из суставов. В этот момент мне кажется, что он мог бы сейчас отказаться, но в нём уже играет азарт, который я вижу в людях, когда им показывают новую грань власти. Принц не боится риска, если этот риск даёт преимущество.

Он кивает Теодену — коротко, почти незаметно.

— Ну, что, капитан. Ты согласен? Если не хочешь, можешь отказаться — это не приказ.

Теоден трёт подбородок, проводит ладонью по щетине, будто выталкивает остатки прежнего страха наружу.

— Да какая теперь разница, — ворчит, ёрзая на столе. — Уже отдал себя на растерзание, чего уж мелочиться. Давай, показывай свой фокус, эрида.

Делаю шаг ближе, но не прикасаюсь — просто смотрю прямо в карие глаза. Фокусируюсь на внутреннем ритме его эмоций и медленно, очень осторожно усиливаю их.

Сначала стыд.

Вытаскиваю его наружу — этот знакомый людям страх быть пойманными, выставленными на свет. Вижу, как у Теодена напрягается шея, подбородок чуть уходит вниз, плечи становятся жёстче. Веки моргают слишком часто, губы плотно сжаты. Он будто не в силах выдержать мой взгляд, но всё равно возвращается ко мне, чуть дёргается, будто зажат в ловушке.

— Ты… что ты делаешь? — спрашивает, голос звучит тише, будто что-то сдавливает ему горло.

Я не отпускаю — усиливаю вину. Она прорывается наружу в его движениях: плечи опускаются, руки прижимаются к животу. Он неловко ёрзает на столе, будто не находит себе места, хрипло втягивает воздух, щёки ещё больше белеют.

— Перестань… — сипит, и глаза его становятся мутными от влаги, — хватит, эрида…

Каин стоит сбоку, его рука вновь опускается на рукоять меча, но он не вмешивается, только наблюдает, чуть поддавшись в мою сторону.

Я наращиваю силу — подтягиваю отчаяние. В этот момент тело Теодена напрягается так, что видно, как проступают вены на висках, зубы сжимаются до скрипа. Он дёргает ворот рубашки, будто ему не хватает воздуха. На глазах проступают слёзы, дыхание сбивается на судорожные вдохи.

— Не хочу… не могу… — бормочет он, голос срывается на всхлип, — это слишком… эрида…прекрати…

Я не отступаю — коротким импульсом подталкиваю раскаяние, позволяю ему прорваться наружу. В этот момент Теоден начинает стонать, весь дрожит, словно ломается изнутри, глаза красные, слёзы текут скатываются по щекам.

— Не так… Не могу, ты… Каин, это… не просто… Я, черт…

Он тяжело выдыхает, почти рычит, будто борется с невидимой хваткой, и внезапно всё напряжение в нём обрывается.

— Это был я! — вырывается у него, голос захлёбывается на полуслове, грудь вздымается. — Я выходил последним и не закрыл. Лошади рванули, я услышал топот уже из двора, испугался, что сейчас все набегут… Я… — он едва справляется с дыханием, руки сжимаются на коленях так, — я тогда убежал к оружейному сараю, спрятался. А потом, когда всех собрали, не смог признаться… Все поверили, что виноват ты…

Он закрывает лицо руками, плечи мелко дрожат. Несколько секунд в комнате слышен только его неровный, сдавленный вдох.

— Я много раз хотел тебе сказать, но всё никак не мог собраться с духом, — хрипло добавляет Теоден, не поднимая глаз. — Прости… Прости, что не признался тогда. Я был трусом и сейчас чувствую себя… дрянью, что не признался.

Он опускает голову, руки трясутся, плечи подрагивают, в лице нет ни бравады, ни иронии — только иссеченное стыдом и облегчением человеческое измождение.

Каин стоит так, будто не знает, что делать с этим новым Теоденом. Лицо его жёсткое, губы сжаты, но в глазах сквозит что-то ещё — смесь разочарования и внезапной жалости. Он делает шаг, уже тянется к брату, но в последний момент сдерживается.

Теоден продолжает тихо всхлипывать, плечи вздрагивают всё реже, дыхание постепенно выравнивается. Я подхожу ближе и легко касаюсь ладонью его головы — движение осторожное, будто я приглаживаю спутанные волосы мальчишки. Сквозь кончики пальцев уходит остаток его напряжения, я аккуратно вытягиваю наружу всё застрявшее в нём: стыд, вину, тот самый многолетний страх быть разоблаченным.

С каждым вдохом Теодена тяжесть уходит — он тяжело дышит, но слёзы постепенно сходят на нет, мышцы расслабляются, а судорожная хватка на коленях понемногу ослабевает. Через пару мгновений он всхлипывает последний раз, осторожно вытирает лицо ладонями, пальцы дрожат, но взгляд становится осмысленным. Медленно поднимает голову, опускает руки, цепляется ими за край стола, выпрямляется и садится ровнее, будто выискивает в себе остатки привычной стойки.

— Чёрт возьми! — сипит он, и уголки губ чуть дрожат, словно от нервного смеха. — Что это было, а? Ты… ты что вообще сделала? Какого чёрта со мной сейчас произошло⁈

— Я усиливала твои эмоции. Сначала стыд, потом вину, потом раскаяние. Всё, что ты почувствовал — это твоё, я только вытянула наружу.

— Предупреждать надо было, эрида, — пытается пошутить он, — я думал, ты меня сейчас либо в обморок уронишь, либо с ума сведёшь. Не удивлюсь, если завтра проснусь седым, честное слово.

— Значит, вот так ты собираешься