нём столько воды, что нельзя разглядеть ни дна, ни берега, поэтому никто не смел его пересекать.

Веларрон — самое близкое к Запредельному лесу государство. Поэтому чаще всего люди, что попадались эридам были веларронцами.

Именно в этом государстве проходили те страшные события, о которых у нас говорят только шёпотом. Чуть больше ста лет назад, одна из эрид, что служила королю проронила слезу. Она упала на умирающего правителя, и тот буквально на глазах встал из смертного одра. Это стало началом охоты: сначала — за чудом, потом — за нашей болью. Из подданых королевских дворов мы превратились в добычу. И когда эриды бежали, люди объявили нас хладоносцами и бессердечными.

Но потребность в людских эмоциях не исчезла. С того времени эридам пришлось самим учиться быть хищниками: выслеживать, охотиться, впитывать страх и боль, чтобы выжить. Со временем та история стала для людей легендой о хладных существах, а для нас — напоминанием, что доверять человеку нельзя.

Наконец возвращаюсь к реальности, к скрипу седла, ритму лошадей и тяжелому взгляду Каина сбоку.

— Я знаю только имена и связи, которые приносили наблюдатели. Кто сидит на троне, кто недавно потерял власть. Но все это со слухов, с чужих рассказов. И то, что — почти все стараются держаться подальше от Запредельного леса, чтобы не пересекаться с эридами. Так, что могу сказать, что я почти ничего не знаю.

— Не ожидал от тебя другого. Потому мы и едем заранее. Будет время ознакомить тебя с остальными. Придётся слушать и учиться — мне не нужна слепая сила, мне нужен кто-то, кто понимает, что происходит вокруг.

Теоден чуть приподнимает руку и оборачивается:

— Впереди река. Надо напоить лошадей и дать им немного передохнуть.

Он слегка натягивает поводья, гнедая переступает на месте, фыркает, чувствуя свежий запах воды.

Мы выезжаем из-под плотных еловых ветвей, и лес внезапно расступается. Впереди — берег: вода неспешно блестит в широком русле, отражая редкие солнечные пятна. По обе стороны, у самой кромки, корни деревьев прорезают мягкую почву, некоторые свисают в воду, другие цепляются за влажный мох.

Теоден первым спрыгивает с лошади, он буквально соскальзывает на землю, сразу берёт гнедую под уздцы и ведёт её к воде. Лошадь хрипит, вытягивает шею к реке.

Каин сбрасывает стремя, прыгает на землю и тут же протягивает мне руку.

— Не стоит. Я не принцесса и сама могу слезть с лошади, — отрезаю коротко, ловлю его движение ещё до того, как он успевает дотронуться. Я легко перекидываю ногу через круп, опускаюсь на землю.

Каин не отходит, на секунду задерживает руку у ремня, как будто проверяет, не пошатнусь ли я под грузом брони и дороги.

— А ты сама попросила бы о помощи, если бы понадобилось?

— Нет, — отвечаю коротко, встречая его взгляд, позволяя в голосе звучать только упрямству.

Теоден, уже стоя по щиколотку в воде у берега, фыркает и разводит руками, брызги летят с его плаща.

— Вот всегда так, — отзывается он через плечо, громко, чтобы было слышно сквозь журчание реки. — Все эти разговоры про эрид, что вы бессердечные, но на самом деле ещё и такие гордые. Вам проще в грязи утонуть, чем чужую руку принять.

Я на секунду замираю, провожу рукой по ремню, будто проверяю его прочность. Мне бы промолчать, но от чего-то слова сами рвутся наружу:

— У меня есть сердце. Просто оно… не такое, как у вас.

Теоден оборачивается, упирается обеими руками в спину своей лошади, его брови взлетают вверх, в глазах вспыхивает озорство.

— Сердце? У людей оно вот, — ритмично ударяет по груди, по военному, с уверенностью. — Бьётся, живое, горячее. Если ранить — кровью пойдёт. А у тебя?

— Теоден, не начинай, — пресекает его Каин. Он стоит рядом, по-прежнему не отходя, чуть наклонившись вперёд, но Теоден даже бровью не ведёт, только хмыкает.

— Да что ты, принц, — фыркает он. — Неужели нельзя рассказать этой эриде, чем нас с детства стращали?

Он опирается о седло, лицо у него становится чуть серьёзнее.

— Знаешь, что нам в детстве говорили, когда мы без разрешения лезли в лес? «В лес не ходи, в сумерках не шатайся, там эрида твой след унюхает и душу заберёт. Если услышишь, как в темноте бьётся её сердце, знай — не выберешься и умрёшь». Вот так нас пугали, — он на мгновение задерживается, встряхивает каплями руки, будто смывает с себя детские страхи, и бросает быстрый взгляд на Каина. — Только вот взрослые не договаривали главного: у эриды, сердца нет. Слышал я россказни… как люди на площадях проверяли: не бьётся оно у вас, значит, и нет вовсе.

Я прищуриваюсь, глаза вспыхивают вызовом, губы чуть трогает насмешка.

— Ну что, командир, — бросаю, расправляя плечи, — давай, покажи свою смелость. Послушай сам. Или страшно?

Теоден чуть напрягается, опускает руки, будто не ожидал такого предложения. Мгновение он по-настоящему насторожён, медлит, но потом усмехается в ответ, шаг за шагом подходя ближе.

— Сама предлагаешь? — уточняет он.

— Ты же сам говорил, что не бьётся, — отзываюсь легко, позволяя себе короткий смех. — Так чего тебе бояться, командир? Проверь, раз уж уверен.

Я разворачиваюсь чуть боком. Теоден на секунду колеблется, бросает взгляд на Каина, словно спрашивает разрешения. Тот стоит неподвижно, только сдвигает брови, взгляд становится острее, но ничего не говорит, просто наблюдает, как я выпрямляюсь.

Теоден осторожно приближается, и на мгновение замирает совсем рядом, потом прикладывает ладонь к моей груди, медлит, ощущая под перчаткой плотную кожу доспеха. Этого мало — он чуть склоняет голову, прижимает ухо, ловя каждое движение.

В этот момент я встречаю глаза Каина. Он не двигается, но смотрит на меня почти испытующе, словно сейчас в этой сцене есть что-то куда более важное, чем просто старая страшилка.

Теоден задерживает дыхание, на лице его — настоящая сосредоточенность, смешанная с тенью неловкости.

— Ну? — тихо спрашиваю, приподнимая бровь.

Теоден медлит ещё пару секунд, будто стараясь выловить хоть малейший звук или вибрацию. В его глазах мелькает растерянность — он поднимает голову, смотрит на меня, потом переводит взгляд на Каина и снова на меня.

— Не знаю, чему больше удивляться, — медленно произносит он, — тому, что оно и правда не бьётся, или тому, что если бы оно вдруг забилось, я бы, наверное, реально помер прямо тут, на берегу. Но