Я медленно выдохнул. Рядом переступил с ноги на ногу Сигурд. Ни единого слова. Моя свита подавленно молчала.

Внизу, на поле все было кончено. Огненные смерчи замедлялись, распадаясь на отдельные языки пламени. Файрэт выжгли всю энергию, которую они так долго экономили. Теперь без моей поддержки им предстоит долго восстанавливаться. Воздушные фейри все еще мелькали в небе, но уже больше как наблюдатели.

От строя багряных не осталось ничего. Черное пятно выжженной земли, дымящиеся останки, кое-где скрюченные фигуры в оплавленных доспехах.

После предыдущей кампании и всех наших столкновений у ордена «Багряного щита» оставался этот неполный легион. Это был их последний боевой кулак. Тысячу мы перемололи за три недели блокады. Две тысячи только что сгорели. Там, в Аталии, в Алом храме, конечно, еще остались магистры и жрецы с их телохранителями. Но армии у ордена больше нет, это совершенно точно. Новую он еще не скоро соберет. Хотя что-то мне подсказывает, когда весть об это разгроме долетит до Адриана, а потом и до столицы Аталии, жрецам будет не до сбора новой армии.

— Генерал, — мой голос показался мне чужим. Хриплым, глухим, будто я три дня не пил.

Барон Рис слегка вздрогнул и посмотрел на меня. В его глазах я не увидел и тени сомнения. Наоборот. Гленн смотрел на выжженное поле с мрачным, тяжелым удовлетворением. Так смотрят, когда, наконец, закрыт счет, который копился поколениями.

Я оглянулся. Истинные и первородные смотрели на меня молча. Ни криков, ни торжества. Только глаза, десятки глаз тех, кого последователи Хлада Жуткого истребляли последние сто лет. Они смотрели на меня. Молча. И в этой тишине было больше ликования, чем в любом победном реве.

— Генерал, — уже твердым голосом повторил я. — Бегущих перехватить. Кто бросает оружие, брать в плен. Город взять под контроль, стены, ворота, склады. Раненым оказать помощь. Объявляю отдых два дня. Затем выдвигаемся на границу, в Брезмон. Пора навестить герцога де Гонди.

— Надеюсь, камердинер прихватил с собой один из ваших выходных нарядов, ваше сиятельство! — широко улыбаясь, громко произнес Гастон Лафор. — Говорят, его светлость герцога де Гонди проще застать на балу у бургомистра Брезмона, чем в его собственном полевом лагере.

Глава 13

Северо-запад Вестонии. Лагерь объединенной армии коалиции. Шатер принца Генриха.

В шатре принца Генриха было шумно, душно и весело.

Музыканты старательно выводили что-то бравурное и торжественное, но их усилия тонули в гуле голосов. Островные лорды, вестонские и астландские дворяне, присутствовавшие в огромном и просторном походном шатре наследного принца Вестонии, пировали.

Тосты провозглашались один за другим: за принца Генриха, за маршала фон Мансфельда, за скорую и неминуемую победу над узурпатором, и, конечно, за будущую королеву Астландии. Правда, за принцессу пили реже, чем за первых двоих, но этого уже никто особо не замечал.

Сама же будущая королева стояла чуть поодаль и наблюдала за пирующими. Еще утром на столе, где сейчас стояли блюда с яствами, была расстелена карта, на которой были расставлены маленькие фигурки из драгоценных металлов: аккуратно построенные золотые всадники, серебряные пехотинцы и стрелки. Там же были размечены четкие линии ударов и направления охватов этих войск. Красивый и блестящий план. Победоносная война, но только на столе.

А в реальности… Верена хорошо запомнила этот марш. Дождливая зима превратила дороги в бурое месиво. Фургоны вязли по ступицу. Тележные колеса ломались так часто, что мастера не успевали их нормально чинить.

Пехотные колонны растягивались на километры — солдаты брели по колено в жидкой холодной грязи, толкая застрявшие повозки и матерясь сквозь зубы. Лошади выбивались из сил. Из-за невозможности нормально просушить одежду и поесть горячей еды люди начинали болеть.

Все это время Верена анализировала происходящее и сравнивала. И сравнение было не в пользу организаторов этого похода.

Она знала о другой армии. О другом командире, который заботился о своем войске. Его походные кухни на колесах обеспечивали горячей едой каждого бойца, от офицера до обозника. Его лекари лечили магическими зельями, которых хватало не только на дворян, но и на каждого солдата.

Командир, который не пировал в поместьях и замках местных дворян, встречавшихся на пути армии, пока его люди мерзли на марше. Он шел во главе колонны, а не догонял армию спустя несколько дней уже отдохнувший и свежий.

Макс…

Верена чуть прикрыла глаза. Не стоило сейчас думать о нем. Не здесь. Не в этом шатре, полном беспечного и неуместного веселья.

Но мысли отказывались повиноваться.

Она вспомнила их с Максом последнюю встречу. Его лицо, спокойное, сосредоточенное, когда он пришел к ней в шатер, чтобы снова уговорить уйти с ним. Она не забыла, как, несмотря на ее отказ, легко он отдал ей золотой круд, и то, что произошло после — мгновенное ошеломительное слияние. Источник, вспыхнувший золотом. Родовая память, проснувшаяся, точно зверь, потревоженный в логове.

Верена вспомнила его сухое прощание, и ее сердце тоскливо заныло.

«Постарайся выжить» — это были последние слова, которые он произнес перед уходом.

В тот день, когда Макс покинул ее шатер и они пошли каждый своей дорогой, Верена вдруг отчетливо ощутила, что осталась без его опеки и поддержки.

Да, бывало, что они расставались и их разделяли сотни километров, но, невзирая на расстояния и долгую разлуку, Верена всегда знала, что Макс приглядывает за ней. И это знание дарило ощущение защищенности и уверенности. Как в тот раз во дворце, когда он появился в последний момент и уничтожил наемных убийц узурпатора.

Теперь же все складывалось иначе.

Нынешнее окружение Верены было куда более многочисленным. За ней неотрывно следовали телохранители-страйкеры. Ее окружали слуги, придворные, дворяне, которые кланялись и говорили учтиво с подобострастием. Но, увы, того прежнего чувства безопасности более не ощущалось.

На смену ей явилась странная тревожность, которая своими липкими лапами медленно обволакивала сердце. И чем дальше на северо-запад уходила их армия, тем сложнее было бороться с необъяснимым беспокойством.

Успокаиваться и разжигать в своем сердце уверенность помогал новообретенный дар и проснувшаяся с ним родовая память. Вернее, ее обрывки, которые были некими короткими видениями-озарениями, посещавшими Верену не так часто, как ей бы хотелось, и порой в самые неподходящие для этого моменты. Благо, люди, которые становились свидетелями таких моментов, видели Верену лишь слегка рассеянной и о чем-то глубоко задумавшейся.

Главной же проблемой Верены на пути освоения дара было ее собственное тело. Оно попросту было не готово к тому,