маузер и финку. Пистолет ТТ ему оставили. Лейтенант долго упрашивал майора оставить десантникам пистолеты и холодное оружие. Однако тот остался непреклонным. Тогда командир пошел к начальнику Особого отдела – жаль было расставаться с оружием, которое десантники получили еще в первый день войны в Марьиной Горке. Вскоре он вернулся и передал службисту записку. Майор ее прочел и объявил, что решено финки оставить всем десантникам, а пистолеты – только тем, за кого поручится Иванченко. Все вопросительно уставились на командира. Тот же взял лист бумаги, карандаш и, сев к столу, принялся составлять список. Туда лейтенант вписал всех десантников. Им вернули ставшим родным оружие, чему все были очень рады. Майор же по-дружески попросил не носить пистолеты на виду, ибо встречаются разные начальники, которые могут потребовать их сдать, так как обычным рядовым с сержантами пистолеты не положены. Парни сразу же все спрятали, а Иванченко предупредил, чтоб без его личного приказа оружие не применялось.

После этого, получив паек на двое суток, десантники тронулись на попутных машинах в город Верхний Волочок. Сборный пункт был назначен у железнодорожного вокзала. К вечеру прибыли на место. На перроне толкалось множество беженцев, спасающихся от немецкой оккупации.

Находясь три месяца в тылу врага, ребята привыкли говорить тихо, порой шепотом, что удивляло майора из контрразведки, который постоянно просил говорить громче. И теперь обычный вокзальный шум им казался чем-то необычным, словно из другой жизни.

Здесь, на станции, произошел случай, который мог иметь для отряда нежелательные последствия. Книжникова, с интересом разглядывавшего пассажиров, остановил у вокзала офицерский патруль. Майор и два младших лейтенанта. Старший, оказавшийся глуховатым, потребовал предъявить документы. Виктор тихо ответил, что они у командира.

Майор, не расслышав этих слов, посчитал его подозрительным и начал доставать из кобуры наган. Десантника же и след простыл – он отскочил в сторону и растворился среди пассажиров. Однако майор оказался старым служакой. По прожженному рукаву телогрейки патруль разыскал и повязал беглеца. Пришлось Иванченко долго и нудно убеждать начальника патруля, что это боец его подразделения. Наконец, дотошно проверив сопроводительную, тот согласился, буркнув «свободен», и приказал отпустить задержанного. С этого момента командир запретил ребятам вольно разгуливать по станциям.

В городе Бежецке, в запасном полку всем выписали документы, удостоверяющие личность, записав в них право ношения пистолетов и финок. С этого времени парни стали полноправными жителями «Большой земли».

Со склада им выдали новое зимнее обмундирование, включая полушубки с валенками и, погрузив на машины, отправили в деревушку, расположенную в трех километрах от райцентра Кесова Гора, где разместили по избам жителей. Туда же доставили на пятнадцать суток продовольствия, объявив отряду отдых.

Легостаев с Усатовым и Зорин попали на постой к разбитной солдатке по имени Татьяна и сразу же установили с ней контакт. Для чего Юрка с Мишкой нарубили у коровника гору дров, сложили их в высокую поленницу, а Колька, неплохо разбиравшийся в механике, отремонтировал настенные часы-ходики.

– Ну, ты, касатик, молодца, – довольно пропела хозяйка, наблюдая, как ожили на циферблате кошачьи глаза. – Сразу в избе веселее стало.

К ужину она накрыла стол в горнице. На нем исходила паром в чугуне отварная картошка, на блюде розовело крупно нарезанное сало, в двух глиняных плошках белела квашеная капуста, и золотились посыпанные луком соленые опята. Все это венчал ржаной каравай домашней выпечки и бутылка настоящей водки.

– С довоенной поры осталась, – протянула ее Татьяна Николаю, когда все уселись за стол.

Тот, сковырнув сургуч, выбил ладонью пробку и разлил водку по стопкам. Первую выпили за победу, и ребята навалились на еду. Давно такой не пробовали. Затем последовала вторая и завязалась душевная беседа. В основном говорила хозяйка, а гости слушали да поддакивали.

На следующее утро местный председатель, ввиду отсутствия в деревне мужиков, попросил десантников помочь колхозу в забое скота для нужд армии. Бойко с Луценко, Плюшкин и Сафронов отлично владели этим ремеслом и с радостью согласились. Еще бы – в отрядном котле появится дополнительный мясной приварок к скудному тыловому пайку.

При дележе ливера и требухи между колхозницами ребята впервые услышали, как залихватски матерятся женщины между собой. Вначале, смущаясь, многие даже уходили из помещения, но потом привыкли. Однако все-таки неприятно было слышать похабную матерщину в присутствии молодых девушек. Попросили стариков повлиять на таких женщин, и те очень быстро навели порядок. Предупредив наиболее рьяных, что принародно отстегают тех розгами.

Одна, самая красивая, по имени Кланя, не вняла предупреждению и действительно попала под розги самого председателя колхоза. С этого времени женщины, девушки и постояльцы вечерами пели задушевные песни. У правления собиралась послушать их почти вся деревня.

Летят утки, летят утки и два гуся.

Ох, кого люблю, кого люблю – не дождуся…

– выводила высоким чистым голосом Кланя.

Я влюбилась, я влюбилась, молодая.

Ох, знать, судьба, знать, судьба моя такая…

– хором поддерживали ее принарядившиеся девчата.

– Славно поют, как у нас в Сибири, – трогательно бормотал Бойко.

Мил уехал, мил уехал за Воронеж.

Ох, теперь его, теперь его не воротишь…

– уносилась в заснеженные дали, тоскуя песня.

В эти дни почти все ребята впервые получили письма от родных и близких. Много было радости, но много и горя, когда сообщалось о чьей-то гибели. Юрка написал Маше, но ответ не пришел. Ленинград с Кронштадтом уже несколько месяцев находились в кольце немецкой блокады.

Иванченко в одном из кабинетов сельсовета готовил подробный отчет о боевых действиях отряда и часто приглашал бойцов для уточнения отдельных вопросов. За это время он заметно возмужал, более четко стали вырисовываться черты внимательного, чуткого и в то же время требовательного командира. Лейтенант был примером для них во всем. В тылу врага десантники узнали Иванченко как мужественного и находчивого офицера, лично принимавшего участие практически во всех операциях. Именно поэтому его все любили.

А потом десантники поймали дезертира. Вот как это случилось.

Однажды вечером, после работы к Иванченко зашел председатель (звали его Иваном Максимовичем) и рассказал, что с осени в колхозе пропадает живность. То пара кур, то гусь, то овечка. А ночью из амбара на окраине, сломав замок, утащили мешок ржи, приготовленной для весеннего сева. При этом на снегу осталась цепочка следов, ведшая в лесное урочище за деревней.

– Может, твои ребята поймают вора? – с надеждой спросил дед. – А то милиции в районе, почитай, нет, всех забрали на фронт, а у меня только одни мальцы да бабы.

Лейтенант оделся, взял фонарик и вместе с председателем прошел на место.