— Ты должен попробовать этот горячий шоколад, он… особенный, — в глазах Эдит мелькнуло что-то озорное.

— Ладно, — согласился Хьюго. — Хотя я не фанат горячего шоколада.

— Поверь мне, этот тебе зайдет. Он… на вкус как Пруст.

Хьюго ехал и не мог перестать улыбаться. Глотнув горячего шоколада, он с удивлением понял, что тот на самом деле очень вкусный; кажется, лучший горячий шоколад, который он когда-либо пробовал. Он вдруг вспомнил, как в детстве они с братом сидели перед телевизором и смотрели мультики. Это была очень четкая картинка: они вдвоем, в руках чашка горячего шоколада, и Хьюго чувствует себя невообразимо счастливым, потому что у него есть такой старший брат как Стефан. Удивительно: обычно от мыслей о брате он ощущал горечь и тянущую боль в груди — но не в этот раз. Сейчас Хьюго охватило чувство тепла и покоя. Редко ему случалось быть в таком хорошем настроении, когда он навещал мать. Правда, стоило ему проехать через кованые ворота дома престарелых, как тихое, близкое к счастью чувство сменилось застарелой виной и стыдом.

Мама переехала в Le Retrait три года назад. По словам парижских медиков, ее деменция была на ранней стадии, так что поначалу хватало дневного стационара, но потом стало хуже, и Серафина Чедвик настояла на том, что хочет навсегда вернуться домой, в родной Компьень.

Из окна главного здания Хьюго увидел ее: мать сидела на лужайке за мольбертом. Он чуть улыбнулся. Можно вообразить, что она просто переехала сюда на время, ради пленэра, что все в порядке. Что любовница отца не расхаживает теперь по их парижскому дому. Отбросив эти мысли, Хьюго зашагал по дорожке, направляясь к матери.

— Bonjour, Maman, — сказал он, целуя ее в щеку. Он никак не мог привыкнуть к копне седых волос. Не так давно мать перестала краситься в «платиновый блонд», который неизменно ассоциировался у Хьюго с ней одной. В детстве он считал, что она самая красивая женщина в мире. Она носила свободные летящие платья, яркие браслеты и крупные бусы из дерева.

— Мой прекрасный мальчик, — она улыбнулась и дотронулась до его лица.

— Я привез твое любимое лакомство, — сказал он, открывая коробку с клубничным тортом.

— Как здорово! Но сперва ты должен посмотреть на картину и сказать, чего не хватает, — ответила мать, поворачиваясь к мольберту. Она рисовала озеро, виднеющееся вдалеке.

Они играли в эту игру еще с тех пор, как он был маленьким мальчиком. Серафина оттачивала его наблюдательность, учила смотреть на мир глазами художника. В конечном счете, именно поэтому он и занялся фотографией: ему никогда не хватало терпения сидеть за мольбертом и выводить кистью линии. Нет, Хьюго нравилось, с какой быстротой можно рассказать историю с помощью камеры. Запечатлевать мир через призму объектива таким, как ты его видишь. Точнее, таким, каким хочешь его увидеть.

— Вишневого дерева на переднем плане?

Знакомая рука матери на холсте успокаивала его. По крайней мере, это не изменилось — в отличие от всего остального.

— Давай я принесу тарелки, — предложил Хьюго, — Может, ты хочешь выпить горячего шоколада, пока дожидаешься меня?

Он снял для нее крышку со стаканчика, а потом ушел в дом.

Когда лучи послеполуденного солнца пробились через облака, Серафина поднесла стаканчик к губам и сделала глоток. И в этот момент ее лицо преобразилось; что-то странное начало происходить с ней, стоило ей попробовать густой насыщенный напиток. Воспоминания, одно за другими, проносились перед ее мысленным взором, как кадры старой киноленты, но в то же время она будто переживала их заново. Старая семейная история, которую много лет скрывали, о которой старались не вспоминать, теперь крутилась у нее в голове и не желала исчезать.

Ее дядя, владевший газетным киоском на Рю-де-Пари, был человеком жестоким и едким. Всю жизнь он завидовал тому, что имели другие, и хотел как-нибудь насолить им. В каком-то смысле он ничего не мог с собой поделать: он чувствовал, что в его жизни отсутствовало то, что для других было само собой разумеющимся — любовь и счастье. Чего дядя не понимал, так это того, что никто не рождается с безусловным правом на подобные вещи — их нужно заслужить, взрастить в себе самом.

— Я кое-что вспомнила, — объявила Серафина, когда Хьюго вернулся с тарелками и столовыми приборами.

— И что же? — спросил он. Воздух наполнился ожиданием, предчувствием какого-то откровения.

— Этот напиток… я уже пробовала его. Очень давно, в детстве.

На мгновение Хьюго поверил, что она вспомнила что-нибудь о нем. Бывали дни, когда Серафина не знала, кто он, не помнила, что у нее было двое сыновей. Но хуже всего приходилось в те дни, когда она забывала, что один из них умер.

— Я рассказывала тебе о моем детстве?

Мать смотрела так, что Хьюго вдруг пришла в голову странная мысль: может, он совсем не знает ее? Говорят, мы никогда не видим в родителях людей, которыми они на самом деле являются, — но теперь он вдруг увидел Серафину. Не мать, а просто женщину, у которой было свое прошлое, собственные истории и секреты.

— Я рассказывала тебе когда-нибудь про Рю-де-Пари?

Хьюго с трудом сглотнул. Может, она путает воспоминания о делах отца со своим прошлым? Ему показалось — хотя он не был в этом уверен — что в глазах мамы промелькнула радость, которой он уже очень давно в них не видел. Наблюдая за тем, как она пьет из стаканчика горячий шоколад, он задумался: «Неужто… Нет, это абсурд».

— Это было во время войны, — начала она, и твердость, звенящая в ее голосе, только укрепила Хьюго в подозрениях. Неужели горячий шоколад мадам Моро в самом деле пробуждает давно забытые воспоминания?

— У моего дяди Арно был магазин на Рю-де-Пари. И он сделал нечто ужасное.

Глава 20

— Призраков не существует! — твердо сказала я сама себе, в очередной раз проснувшись от наполнивших все здание странных звуков.

Я была готова винить во всем ветер, который, наверное, забивается в дымоход и жалобно завывает там, но внутреннее чутье твердило, что дело вовсе не