сна, игра теней, нервный срыв — любая альтернатива была предпочтительнее того, что, как я чувствовала, окажется правдой.

— Я не уверена, что я видела, — честно сказала я, — но, полагаю, заслуживаю объяснения.

Мы оба на время замолчали. Ману пошел впереди и повернул направо, обогнув большую церковь с той стороны, где мне не случалось ходить раньше. Там обнаружился вход в большое помещение вроде зала, дружелюбно смотрящее на улицу теплым светом из множества окон. Хвост длинной очереди выныривал на улицу. Ману поздоровался с несколькими людьми и весьма галантно пропустил меня вперед. Сосредоточенная на разговоре, я не особо думала о том, куда мы идем, но увиденное поразило меня не меньше ночных открытий.

Это была своего рода столовая со множеством столов, накрытых к ужину. В глубине зала, за стойкой, волонтеры раздавали пришедшим миски с дымящимся супом и какое-то блюдо, похожее на запеканку. Один священник заметил Ману и вышел из-за стойки, чтобы поприветствовать нас.

— Bonjour, Emmanuel, — видимо, таково было полное имя Ману. — T’as amené une petite amie?[119]

— Père Bernard, je vous présente Mademoiselle Lane, — с уважением в голосе ответил Ману. — Elle est irlandaise[120].

Последняя фраза, по всей видимости, была призвана извинить любую грубую оплошность, которую я могу совершить. Я действительно не знала, как в данном случае работают правила французского этикета. Целуют ли французы священников, здороваясь с ними? К счастью, когда я поставила коробки, святой отец первым протянул мне руку, и я с радостью ее пожала. Не слишком помогло и то, что все французские слова, как обычно, вылетели у меня из головы — но священник и здесь пришел мне на выручку.

— Ça vous plaît, la vie ici en France?[121]

Нравится ли мне жить здесь? Ну, это мы еще посмотрим.

— О, oui, je suis très contente ici[122], — я не то чтобы солгала. Франция понемногу пускала свои корни во мне, так что, возможно, в каком-то смысле я была уже на пути к счастью.

— Святой отец ‘оворит, что это наша responsibilité[123] — защищать тех, кто потерян, — пояснил Ману, переводя для меня слова отца Бернара.

Итак, эти люди «потеряны». Многие из них наверняка эмигранты: казалось, из пожитков у них только одежда на плечах.

Мы с Ману отправились обратно в пекарню, и теперь уже меня терзали совсем другие вопросы.

— Те люди, там, в приюте, — начала я, — они ведь не французы, верно?

Он оценивающе взглянул на меня, потом снизошел до ответа.

— Они родом из разных мест. Беженцы.

— И вы, ты и мадам Моро, вы помогаете им? — Он кивнул. — Вы с ней родня?

Я понимала, что задаю чересчур личные вопросы, но ведь это они первые втянули меня в свои дела — а значит, я имею право знать.

— C’est ma grandmère, — ответил Ману.

— Она твоя бабушка?! — повторила я. Это было необязательно, но мне потребовалась эта пауза, чтобы осознать его слова. Почему они скрывали этот факт? Должно быть, что-то ужасное произошло с родителями Ману, с сыном или дочерью мадам Моро, и поэтому забота о нем легла на ее плечи.

— Grandmère ‘оворит, что мы рома, и это наша обязанность — помогать тем, кто брошен.

Я немного знала о рома, то есть о цыганах. В Ирландии бытовало мнение, что это кочевники, и кажется, их во многом притесняли, судили об их жизни, основываясь на стереотипах, стремились принизить смысл их культуры.

— Можешь все-таки рассказать мне, что это было такое прошлой ночью? Это происходит каждую ночь?

Ему явно было неловко обсуждать это, но, видимо, Ману больше опасался, что я заговорю о своих подозрениях с мадам Моро. Сам факт того, что я в курсе, его не пугал. Тем не менее, он держался настороженно.

— Все хорошо, Ману, — я вдруг ощутила прилив материнской жалости к нему. — Vous n’êtes pas obligé de tout me dire maintenant[124]. Мы можем обсудить это позже.

Он явно не был готов говорить, а я в свою очередь сомневалась, что готова принять то, что он скажет. Пока что хватит и знания, что я не сошла с ума и что тайна мадам Моро останется между нами. На том мы и расстались, однако любопытство продолжало терзать меня. Я размышляла: откуда, то есть из какого времени это загадочное явление происходит? Связано ли оно со всем городом или только с самой пекарней?

Глава 21

— Эдит! — позвала мадам Моро. — Il y a un coursier qui te cherche![125]

— Что? — переспросила я.

Подняв глаза, я обнаружила, что в дверях стоит курьер, а на улице припаркован белый фургон. Я вышла из-за стойки и услышала брошенный мне в спину вопрос от мадам Моро: планирую ли я вообще работать сегодня? Я притворилась, что не поняла — весьма удобная тактика, к которой я частенько прибегала.

— Signez ici[126], — курьер протянул мне небольшой электронный девайс.

Я черканула свою подпись на экранчике, толком не зная, за что расписываюсь. Никакой посылки у него при себе не было.

— Dehors[127], — сказал он, и мы вышли на улицу.

У входа в пекарню на тротуаре, небрежно прислоненный к лесенке, стоял красивый велосипед кремового цвета с плетеной корзинкой.

— Что?! — возопила я, мечтая услышать хоть какое-то объяснение. Я схватилась за руль и увидела, что в корзинке лежит маленький конверт, который я немедленно открыла.

Надеюсь, ты простишь отсутствие подарочных лент и бантов — курьер компании заявил, что они таким не занимаются.

Счастливых путешествий!

Целую, Х

Снова и снова я перечитывала эти несколько строк. Что характерно, Хьюго явно приуменьшал ценность подарка, будто это было не самое дорогое, что я когда-либо получала. Одно дело просто сюрприз, но много больше значило сознавать, что он действительно слушал мою болтовню, что он запомнил, когда я мельком упомянула, что хотела бы иметь велосипед.