бы сказали предки моих других кровей, беседер. Но Бог рушит не только города, но и планы. Мне позвонили.

– Привет, Витя. С новым! И тебя! Не могу, Вить. Я к Ване, у него жена с дочкой в Англии на крисмас холидэи. А может, ты к нам? Хорошо. Скоро буду!

Вот так. Если Витенька произнес: «За тобой долг, Заборов», – значит я еду к Витеньке. И долг немалый, он всего-то мне летом жизнь спас и до этого разговора не напоминал. Выключаю телефон. Что соврать Ване, я еще придумаю, мне ведь сказали «приезжай один», и «побыстрей», и «чтоб никто». Первый съезд на Красный бор, с обидой за Новый год без волшебства, я пропускаю и въезжаю на второй. Мне на мост, на Московское шоссе, на другую сторону Днепра, в Витину усадьбу под Дорогобужем. А каких-то полчаса назад, у меня было все, совершенно все хорошо.

Виктора за глаза звали Витенькой. И неудивительно. Он был очень тихим, застенчивым. Даже кротким, что ли, если так можно о мужчине. Когда волновался, а волновался он часто, особенно когда торговался, – он заикался. И всех называл на вы – и молодых, и старых. «Д-д-да вы сэ-сэ с ума сошли. Это т-т-то мусор», – и покупал хорошую вещь как ничтожную. Еще Витенька на один глаз был косым, из-за чего выглядел уязвимым и безобидным, а значит порядочным. Он вообще был как будто русскоговорящим иностранцем. Ездил на старой помойке, при его миллионах. Жил за городом, постоянно жил, а не как все, по выходным. Был человеком семейным. От Ваниных приглашений отмахивался. Не пил и не курил. И, что главное, не ел мяса. Обожал свою дочь и тратил состояние на гувернантку из Англии. В общем, был святым, а стало быть Витенькой, а не Витей.

Его дом стоял в необыкновенном месте. Лес не смешанный, простонародный, а сосновый. Он мне как-то рассказывал, что была здесь усадьба, из которой сделали больницу для кремлят с астмой. В оттепель построили лагерь для простых детей с астмой, но лечились все те же. А в наше время возвели восемь дач. Семь – чиновничьих. Одна – Витеньки. И стоят эти дачи вдали от всего суетного. Только сосны и замерзшая речка. Тихо так, что слышно, как за сто метров шишка падает.

Я свернул по указателю на пустынь, проехал Борисоглебский монастырь, череду заметенных полей и въехал в лес. В глубине две вышки, на каждой по охраннику. Витенька, видимо, заблаговременно дал заявку, и ворота разошлись, как только мой номер стал видим. На улице резко потемнело. До нового двухтысячного оставалось часов шесть.

Витенька стоял у крыльца и махал рукой, как пионер родителям. Он становился все ближе и ближе. Снег тихо хрустел под машиной. Где-то глубоко внутри грудной клетки становилось одиноко и жутко. Ничего доброго эта поспешная встреча в семейный для Витеньки праздник не предвещала.

– Пэ-привет, Зэ-заборов. Тэ-ты телефон выключил?

Киваю.

– Симку вынул? Я вспылил тэ-тут. И я-я-я растерян. Про Гришку я знал, дэ-давно.

– Какого Гришку?

– Дэ-дэ-да шофера моего. Не перебивай.

Когда с тобой говорит косоглазый, как-то непонятно, куда смотреть, чтобы его не обидеть. Лучше, наверное, на переносицу.

– Анечка давно с ним жила. Ну я терпел кэ-кэ-как-то. Ну что я могу? Ну не спортивный. А так думал, пусть хоть с Гришкой, хоть все под контролем.

Я стоял и не перебивал. В голове было свежо. «Только бы одного Гришку», – надеялся я.

– А тут на Новый год! – Витя завизжал. – Нэ-на-новый год! Я дочь к теще отвез, вэ-вино купил, свечи. А она: давай, говорит, Гэ-гриша с нами встретит? Ну в открытую уже.

Он замолчал, читая меня. Одобрю ли я сейчас то, что он натворил? Я закурил и одобрительно кивнул. Праздника сегодня не будет.

– Ну пэ-психанул я. А теперь ее нет, – и он заплакал.

«Значит двоих. Господи, Витенька, только не плачь, на тебя и так-то без слез не взглянешь».

– Пошли в дом, Вить. Показывай.

– Ага. Только докури тут. Я-я-я запах не переношу.

Атмосфера не была новогодней. Она была немецко-рождественская. Высокий зал со вторым светом. Стол, сервированный на двоих. Открытые вина – я не разбираюсь, но точно дорогие. Камин зажжен, и рядом с огнем зона для послеобеденных бесед. Мы с Витей сели в два свободных кресла напротив Анечки и Гриши. Красивая у него была жена.

Фигура точно была хорошей. Высокая грудастая литовка, втиснутая в зеленое платье с вырезом. А вот личико осталось только на фотографиях. Все, что было выше челюсти, смешалось в супрематистский портрет. Глаз – один, несколько верхних зубов, белые волосы и еще что-то мясное. Лучше, конечно, не вглядываться. Затылок, наверное, такой же. Григорий, наоборот, удивленно смотрел в потолок. Голова запрокинута, лицо целое, волевые скулы и рязанская челка, а вот там, где был пресс и могучая грудь, остался багровый кратер.

– Вить. А ты из чего стрелял?

– Ага, сейчас.

Витенька вскочил и убежал в комнату. Вернулся с подарочной лакированной коробкой с двумя застежками по бокам. В бархате лежали револьвер и три пули из положенных шести.

– Ты им самолеты сбивал?

– Да это подарок. Я вэ-вообще не знал, что сэ-стрелять умею.

– А тут сложно промахнуться.

Я забрал коробку и стал изо всех сил думать, быстро, очень быстро думать. Ну, собственно, за этим я здесь.

– Так, Вить. Выстрелы очень громкие. В доме точно никого? Соседи должны были слышать.

– Соседей нет, – Витенька переставал заикаться, когда отвлекался на детали. – Все в Австрии, на лыжах. Один тут только, но это в километре отсюда. Участки-то большие.

– Когда они сюда въехали? Через охрану?

– Они не въехали. Он у меня тут живет… жэ-жил, в гэ-гостевом домике.

– Хорошо. Нам, Витя, неслыханно везет. Ты вот что. Поезжай сейчас на моей машине до охраны. И позови их на серьезный разговор. Скажи какую-нибудь чушь – мол, посмотрели на эту машину, а теперь забыли раз и навсегда, что такая заезжала, скажешь, полковник ГРУ, придумай фио, русское, на Новый год пожаловал, и ни одна живая душа не должна об этом знать. Что бы ни случилось. Кто бы ни спрашивал. Этот «Мерседес» не въезжал и не выезжал, ну и припугни детьми.

Витенька остановился в дверях.

– Дэ-дети – это святое.

– Хорошо, Вить. Тогда мамами.

И он ушел. Дверь захлопнулась. Завелся мотор.

Под раковиной я нашел целлофановые пакеты – сюда, значит, попадет все, что не нужно. С пулями повезло. Анечкина лежала на полу, метрах в трех от убитой. Одна из Гришиных упала