его дама сердца. Дно было завалено порубленными креслами. Глаза я ему уже давно закрыл. Лежат теперь друг на друге, шофер и его всадница без головы – или без ума, тут можно долго шутить. Я спрыгнул к ним и разомкнул порочные объятья. И стал черенком выбивать зубы. Пусть лучше оба будут без лиц. Через час прогорели. А еще через два – ровная земля.

Когда прощались, я допустил непростительную оплошность.

– А она точно изменяла? – я хотел пошутить, чтобы разрядить молчаливую атмосферу общей тайны.

Но Витя посмотрел на меня так, что я тут же вспомнил, что мы не задаем вопросов, это раз! Это два и это три. Наверное, он так же и на них смотрел, когда с револьвером вошел. Впрочем, он быстро простил мою глупость и сказал: «Я теперь твой должник», – что в действительности значило «мы квиты».

– А хочешь, оставайся. Ты пил. Утром пэ-прокатимся, тут дача Тэ-твардовского рядом. Па-па-погуляем. Пэ-проветримся.

– Нет, Вить. Спасибо, мне еще к Ване, – откровенно соврал я. Да и я ему тут не нужен, это он так, из вежливости. Я собрал пакеты, отнес их в багажник, еще раз обошел гостиную и уехал. Коньяк я взял в дорогу, чтобы не заболеть. Первое января. Не будет на пути патрульных. Патруль либо пьет, либо пьяно спит.

Давно, еще школьником, я видел в музее картину. Голубая река, и в нее прямо из бани прыгают голые бабы. Большие, хорошие и чистые. А сегодня, утром первого января, она, черная, течет мимо моих двух окон. На ее дне, среди прочих тайн – завязанные пакеты. В них платье с вырезом, туфли, черные брюки и кирпичи. Сна нет. Хоть стой, хоть лежи. За стеной поют: «Убили негра, убили». Все у нас будет хорошо. Гонит Витенька.

3

Грязь. Весна. Большая Советская. Ресторан. Суббота. На брускете паштет из кролика, политый смородинным вареньем. Смотришь мимо людей, мимо черных курток. По ту сторону пыльных окон – тротуарное месиво из серого снега. Ливневки, похожие на оконца камер. Пошлость во всем: в интерьере с принтами европейских замков, обрамленными в тяжелую золотую пластмассу, в придурковатом халдее с табличкой «Пьер». С закрытыми глазами жизнь веселее. Тьма и паштет. Если выйти из окружения и выключить кухонный лязг, многоголосье и автомобильный гул, то можно наблюдать себя со стороны. Я в высоких сапогах стою по пояс в осоке. У ног во всей готовности гасконская гончая. Мы вышли из Поншато на рассвете и долго шли в сторону Луары. Реку еще не видно, но до нас уже долетает ее рев, иногда прерываемый ветром. Но вот мы встали. Не я один услышал зайца. Он скользнул по мокрой утренней траве, невидимый. Одна его ошибка, один его шорох, и…

– Заборов?

За моим столом двое гостей. А я думал, что успею позавтракать. Видимо, телефон надо было оставить дома. А как в змейку не поиграть, пока без дела ждешь блюда? Старшего знаю. Лет пять назад начинал. Бродил по торговым рядам, спрашивал, где золото можно взять. Николаевские десятки. Представлялся посредником цыганского барона, якобы до сотни килограмм собирал на свадьбу в приданное дочери, баронессы то есть. И легенда чепуха, и не надо быть провидцем, чтобы мента от спекулянта отличить. Нет ничего более неловкого, чем видеть, как актер неумело играет пьяного. Такие громко говорят и кривляются, а лучше б молча, только глазами. Одним взглядом, который мажет и устремляется чуть мимо цели. Юрфак и семейную ментовскую породу, с орденоносцем дедом, с героем труда матерью, с госдачами, не смыть с белобрысого лица. Не продам я тебе золота, мусор, сколько ты его рыжьем не называй.

– Вы теперь, верно, майор?

– Майор.

– Поедем в отделение?

Он кивнул.

– Вы меня задерживаете?

– Зачем же так, Заборов? Мы просто побеседовать. Про вчера.

– Так давайте тут?

Улыбнулся. С какой же радостью этот комсомолец надел бы на меня противогаз и задыхающемуся вставил бы кипятильник в задний проход. Недаром эти правильные, семейные, волевые отцы, точно знающие, что хорошее – белого цвета, а плохое – черного, латентные педерасты. Я тоже улыбаюсь. Сегодня мне сложно дается это выражение. У меня траур. Но я улыбаюсь. Ничего он мне не сделает.

– Майор, заплати за меня? Хорошо? Кошелек забыл. Я в туалет и буду готов.

Следом за мной пошел второй. Такая же белесая нечисть. Увидишь раз – не запомнишь. Да и со второго тоже.

– Юноша, вы со мной в кабинку зайдете?

Растерялся, как будто он не милиционер. Они что, правда, только пытать умеют? Сел, достал телефон. «Генрих Казимирович, SOS. Я в ОВД Советское. Вчера с обеда и до ночи я был у Вас». Сообщение отправлено. Телефон надо сразу выключить, чтобы не оставить покровителю возможности перезвонить, все выяснить и того гляди отбрехаться.

Снаружи тоска. Она во всем. В умирающей грязной зиме, в мокром черном снеге. Голые редкие деревья. Безлюдный пешеходный переход. Зеленый глаз светофора, похоже, редкий источник жизнерадостного цвета в панельной окраине центрального округа. Мы садимся в «Ниву». От плохого к худшему. Но от худшего к аду, когда войдем в их терем. Вонючие сырые пролеты и коридоры. Потолки как в поместье карликов. В кабинетах коричневая советская мебель. Белорусский массив! И паркет! Он не на полу, там волнистый линолеум, он на стене. Зачем? Зачем это все? Или за что? За что салатовый телефон с диском? Моложавый помощник вкатывает уродливую конструкцию с телевизором и видеоплеером и молча выходит.

– Заборов, – на стол ложатся две фотографии, – что вы можете сказать об этих лицах?

– Интеллигентные люди. Хорошие лица, запоминающиеся. А что? Что-то случилось?

– А вы не знаете?

– Знаю я все, майор. Знаю.

Мучительное общение с мразью – никогда нельзя заигрывать, ни за что. Но и хамить нельзя. Это только в сериалах преступники дерзят власти. В жизни – никогда.

– Где были вчера вечером?

– В гостях. У Генриха. Моего приятеля. До поздней ночи.

– Откуда вы знаете о случившемся?

– Откуда все. Спросите на Большой Советской. Все знают.

– Слушай сюда, сука! Генрих твой тебя не вытащит, понял? Давай. Про каждого. Что знаешь?

ОВД «Советское» – чужая область. «Суку» придется не заметить. Но уже ясно, откуда ноги растут и кому так срочно нужен виновный. С этого и начнем тогда. Я беру левую из двух карточек. На ней молодой, в отличие от второго, приветливый человек.

– Это Костя. Кличка Авель. Безобидный парень. Сын цементных заводов.

Выдерживаю паузу. Смотрю на майора. В точку! Теперь мы оба знаем, что это старик, Костин