– До свадьбы заживет, – потрепал по плечу Генрих, и где-то между ребер и еще чем-то зажгло, а повязка потемнела. На щеках щетина. Как же приятно ее гладить, да и просто шевелить собственной рукой. За окном палаты лес. Генрих что-то деловито говорил, а я лежал и думал о том, что хорошо вот так просто лежать, смотреть и слушать. Генрих водил руками в пространстве. Очень эмоционально. Таким я его наблюдал впервые. Разыгрывалась сценка о покушении. Ох Ваня… Ох и подлец…

– Ладно, спи, майор, – старик провел ладонью по моему мокрому лбу, – спи.

Я так и сделал. Снилось привычное лето. Речка, трава и какие-то цветы, оранжевые.

– Курица или рыба?

Сама курица. Все. Больше я не усну. Я не боюсь летать. Я просто не понимаю, как это происходит. А того, что мы не понимаем, мы как бы сторонимся, нет? Никогда не пойму, как эти тонны железа пробираются через облака. Мне кажется, что мы взлетаем с Божьей милостью и садимся на авось. Не понимаю, как не понимаю блютус. Генрих в клинике показывал: из моей раскладушки в его фотография по воздуху перелетает. Когда увидел, подумал, что наркоз отходит, но нет, так и было, из одного в другой. Так что по возвращении тело Вани перелетит в телефон Генриха. Закрываю окно иллюминатора. Странно это – быть на небесах раньше времени.

– Вы тут не одни, – говорит строгая женщина, которая показывала что-то в иллюминатор своей рыжей дочке-подростку.

– Ошибаетесь. Я тут один.

Они отворачиваются и делают вид, что ничего не слышали.

– Уважаемые пассажиры, пристегните ремни… Температура за бортом… Погода в Глазго солнечная и безветренная… Спасибо, что выбрали…

Я ничего не выбирал. Паспорт, водительское удостоверение, блокнотный лист с адресом и билет Генрих мне вручил в день выписки. Обожаю наших.

Черное такси, похожее на бегемота, везет меня до заказанной Генрихом гостиницы. Это милый маленький семейный отель на четыре номера в особняке цвета мокрого песка. Над окнами первого этажа черные маркизы и на каждой надпись белыми буквами «Ботаника». Окно смотрит на сад, удивительно зеленый. На карнизе чайка, с любопытством меня разглядывающая. Достаю из чемодана коробки с «лего», кроссовки, черные треники, кофту с капюшоном и сломанные очки. Не совсем сломанные, с открученной дужкой. Иду обратно в коридор к консьержу. Прошу самую маленькую отвертку, еще прошу кофе, даю пять фунтов, показываю очки.

Ножом для писем вспарываю коробки с конструктором. Достаю трубочку, левую и правую части рукоятки, миниатюрный барабан. Хорошо, что безденежное детство я потратил на модели истребителей. Спасибо маме и бабушке. А так шатался бы по вокзальной площади в Заднепровском, и еще не понятно, кем бы вырос. Истребитель! Как емко! Собираю экспериментальный швейцарский шестизарядный револьвер, двадцать пять граммов, почти как петровский рубль. Кажется, что от него и прикурить нельзя. В ванной откручиваю крышку шампуня и выливаю на дно душевой кабинки. Протираю патроны. Пули, как кошачий коготок. Заряжаю. Готов! Рюкзак на спине. Починенные очки. Револьвер в глубоком мягком кармане.

Карта. Улица. Дом. Квартира. Брюки, ботинки, рубашка в рюкзаке. На выходе отдаю консьержу еще пять и права, прошу арендовать машину, достать карту дорог и отметить достопримечательности на пути в Эдинбург. Не знаю, почему Эдинбург. Название красивое. Как будто из детской книжки. Нельзя отвлекаться на архитектуру. Нельзя бродить. Ни мысленно, никак. Нельзя думать о ненависти. Нельзя себя обманывать и оправдывать. Все, что я делаю, я делаю для себя, для своего удовольствия, по своей воле.

Толкачи, выпивохи, пабы, велосипеды, девочки. Все это веселье сейчас мимо. В глазах только кирпичные дома, в мыслях только вечность. На доме Ивана табличка «1655 год». Сколько жизней прошло в нем? А если судить по газону перед входом, пройдет еще больше. Звонка нет. Вместо него – песья морда с кольцом в пасти.

– Who?

– Свои.

Несколько тяжелых мгновений – сомнения, и замок поворачивается. Ваня закаленный преступник. Бежит взглядом по переулку мимо меня. В дом не зовет, приглашает на скамью перед крыльцом. Правильно. Мы на ладони улицы и всех ее домов и окон.

– Заборов… – он не удивлен.

Любопытно наблюдать за человеком, стоящим у края. Он говорит последние слова. Курит последнюю сигарету. Если Бог есть, Он так же любуется последними минутами своего создания, упиваясь своим знанием и всесилием?

– С чем пожаловал?

– С плохими новостями.

Сидим. Мимо проезжает велосипедист. Иван спокоен.

– Иван, верни Генриху Витины монеты, Костин пятачок, а мне дорогобужские денежки, все тридцать четыре, и все про все забудут.

– Да, Заборов, смешно. Забудут. Ты скажи мне… ты как частное лицо приехал или…

– Или, Вань. Или. Хорошо. Они не забудут. А я – да. И я потеряю тебя.

Иван помолчал. Посмотрел перед собой. Поморгал. Докурил.

– Иди ты на хер, Заборов, и Генриха своего захвати.

– Вань, а каково это – стрелять в спину?

Он встал и повернулся ко мне спиной. Он же не глупый человек. Таких мало. Единственное, о чем он сейчас думает – куда, и как, и когда переехать. Он удивлен, что его нашли, и думает, как этого избежать в будущем. Иван, как это ни смешно, думает о жизни. Вряд ли он собирается прощаться и оборачиваться. Жду, когда дверь откроется. Он делает первый шаг вовнутрь. Я стреляю в спину, под лопатку. Пуля всего два миллиметра. На ощупь она – отломанный кончик спицы. Если пробил легкое – хорошо. Вот только звук. На выстрел совсем не похожий. Как будто языком щелкнул великан. Этот щелчок отзывается мгновенной тревогой. Все-таки в моих руках игрушка, а не оружие. Пока Иван твердо стоит на ногах и только заломил руку, пытаясь дотянуться до лопатки – туда, откуда из нового крошечного отверстия расползаются боль и страх. Всаживаю еще два патрона, оба в спину, и быстро вталкиваю его, захлопывая за собой дверь. Вот теперь ты только мой, та улица, на которую ты так надеялся, теперь далека, как действительность от начальства. Мы же сами придумали двери, чтобы спастись от улицы. Парадоксальное изобретение – дверь.

– Ваня, монеты где?

Чешется и ползет по полу.

– Неужели не скажешь? Из вредности? Ладно.

Поднимаю. Сажаю за стол.

– Вань, перестань ерзать.

Бью кулаком в голову. Это первобытное знание – новая боль отрезвляет и выводит из шока. Очевидно, что коллекцию он не отдаст. В доме ее нет. Она в ячейке, Бог знает какого банка и какой страны, и отыскать ее менее вероятно, чем заработать на рулетке. Но я не за ней пришел.

– Пиши записку.

На голой стене