не дышал и не моргал. – Идите жуликов ловить. И шлюх с наркоманами. И кого там еще?!

Генрих Казимирович вышел из кабинета и доброжелательно подмигнул мне, затем разразился:

– Чего смотришь? Вперед пшел, гнида, – и ласково улыбаясь, пнул меня ботинком. Почти все отделение прилипло к окнам и наблюдало, как меня запихивают в черный микроавтобус без номеров. Степанов меня, наверное, даже пожалел. А вот майор понимал, что это цирк. Понимал и, видимо, горел от бессилия. Ох и достанется ночью его жене. Завтра не сядет.

– Заборов, а ты чего такой кислый?

С тех пор как мы начали общаться, я проникся неподдельным уважением к старику. Он был чем-то из детства. Каким-то советским богом, каких теперь нет, не поднебесным и заоблачным, а земным. Русское, конкретное, северное лицо. Губ нет. Какие-то сжатые земляные черви. Глаза светло-голубые. Глубокие, как лесные озера. Белая щетина, о которую можно зажечь спичку. И ровная, как выжженная земля, лысая голова.

– Да как сказать, Генрих Казимирович? Друзей у меня убили.

– А как насчет «Спасибо, Генрих Казимирович»? Ты знаешь, сколько папа того мальчика озвучил? Они вас как клопов передавят теперь.

– Спасибо, Генрих Казимирович. Нет, правда. Большое спасибо.

– Тебя до машины отвезти? Она там, откуда ты мне эсэмэс прислал?

– Нет. Спасибо. Можно я тут выйду?

Мы ехали по Большой Советской.

– Ладно. Сочувствую тебе. Ты не дури сегодня. Не пей. Завтра жду у себя. Нет. Послезавтра. Пришлю за тобой. Дело есть.

Я вышел у Богоявленского собора. Холодное солнце заходило за его бирюзовые стены. Дверь скользнула и защелкнулась. Проехав пару метров, автомобиль остановился во второй раз.

– Заборов, – позвал Генрих из окна. Я подошел. – Слушай, мой внук в восторге. Французское охотничье ружье – просто сказка. Мушкетер! Главное, чтобы теперь подвески не попросил. – Он засмеялся. – Трогай, – машина покатилась в сторону Днепра, большого моста, Красного бора.

Загорелись фонари. Людей прибавилось. В голове было пусто, как в зимней Ялте. В ларьке у метро я купил «Хеннесси» и пакет. У меня есть привычка переживать потрясения в общественном транспорте. Захожу в трамвай, сажусь на ледяную скамью и качусь среди живых, пока не выгонят. Следующая – «Библиотека им. Твардовского». Что же теперь будет с Витиной дочкой? Как же так? Она же теперь совсем одна. Ксенечка, кажется… И как же Ваня смог их убить? Обоих. За ничтожный пятачок 1904 года. Ну и за все остальное, что брал на комиссию и, видимо, возвращать не собирался. Он, наверное, как покойный Витя, готовился к переезду, но по-своему.

4

– Завтра я на Советской дежурю, а во вторник сгоняем еще в одно место, в область.

Ваня протянул руку. Только бы он не заметил заведенный микроавтобус у моего подъезда.

– По рукам.

Мы расстались. Я шел к подъезду. Медленно шел. Хотел услышать, как за спиной тронется его машина. А она стояла. Может, звонит кому? Я решил войти в подъезд. Лишь бы водитель Генриха догадался. Нельзя мне кивать, подмигивать. Никаких знаков. Но даже если пройду мимо, поднимусь в квартиру и включу свет. Ну и что? Отчего-то Ваня не едет. Я остановился между двух автомобилей и двух миров. Посмотрел на часы. Почти полночь. Иван не уезжал. Я поискал сигареты, хотя знал, где они. Прикурил, не с первого раза. Он все так же сверлил меня взглядом. Я чувствовал спиной.

– Да пошел бы он на хер, – подумал я голосом Генриха. – Все он понял. Ну и хер с ним.

Пора уже соответствовать дому и соседям. Пусть лучше старик будет меня гонять за газировкой для внука, чем я умру за случайной игрой в карты. Вот же люди. Семьями в Болгарию ездят, а потом прирежут за полтинник с гладким гуртом. Я подошел к фургону, открыл дверь и обернулся. Ваня был совсем не удивлен. Все, кончилась дружба. Черное стекло поднялось, и он медленно покатил. Я зашел внутрь и сел на диван. Прежде я не бывал в квартире на колесах.

– Ты это видел? – спросил я водителя.

– «Круизер»? Конечно.

– А если бы я прошел мимо тебя, ты бы махнул? Ну или дальником моргнул бы?

– Нет, – улыбается. – Я бы подождал, чтобы ваш водитель уехал.

– Водитель? – Я нервно засмеялся. – Ты знаешь, кто это был?

– Нет.

– Слушай, а ты часом не генерал? А то страшно представить, кто я, если у меня такие водители.

– Нет, лейтенант.

Не буду думать о потерянном друге. Я его еще в ОВД потерял, по сути. Когда узнал его. И увидел, как Костик с Витенькой попадали. Буду думать об этой чудо-машине. Видимо, тут должны были быть ряды сидений. Стало быть, их выдрали. Стены обшиты кожей. На полу ковер. Стеклянный столик. В деревянной тумбочке, поди, коньяк с фужерами. Так точно!

– Классная машина, лейтенант. Вчера меня на другой подвозили.

– Та служебная.

– А эта? – я закинул ногу на ногу.

– Эта – жены Генриха Казимировича.

– Красиво. А куда она ездит. Обычно?

Лейтенант молчал.

– А, ну да. Извини. Я так просто полюбопытствовал.

Он кивнул.

– Слушай, я тут на пару дней выпал из информационного поля. – Мы въехали на мост. До чего же хороша река ночью. Мигает, блестит, отражает. А дома-то! Дома! На набережной водятся самые лучшие – послевоенный пафос. Вот мелькнул мой любимый желтый с несуразной гигантской аркой. За ним второй мой любимый, с колоннадой под крышей. Здорово, наверное, там летом. Стоять как атлант, над городом, голым, подперев колонну, и смотреть на Московский вокзал. На сотни, тысячи приезжих в поисках лучшей жизни. А всё зря. Все вы почти уедете ни с чем. Стряхнет вас райцентр, как безруких с качелей.

– Что по новостям?

– В Чечне наши взяли очередное село. Путин победил в первом туре. Вроде бы все.

– Извини, тебя как зовут? – Опять промолчал. Ладно. Пускай. – Лейтенант, а это хорошо или плохо?

– Это вы лучше у Генриха Казимировича спросите.

Неплохой парень, но дурак. Или умный? Нет, по большому счету дурак. Я забросил ноги на диван и заложил руки за голову.

– Лейтенант. У меня с собой портфель, в нем пистолет. Когда приедем, он останется в машине. Я с ним к хозяину не пойду.

Водитель заметно повеселел. Ему было приятно услышать «хозяин» из чужих уст, и он, видимо, оценил мою «оперативную смекалку». Будь он советским, он бы, наверное, сказал: «Вот это правильно, вот это по-нашенски». Но он просто кивнул.

– Ого, тут еще и крыша стеклянная!

– Да, стеклянная.

Точно дурак. Уже вроде бы выработали беззвучный кивок согласия. Над головой – шахматные ладьи крыш и звезды.