по-товарищески рядом. Водитель оказался тяжелым. Я повалил его на пол и осмотрел. Та, что вылетела в районе грудных позвонков, здорово подпортила атлетическую спину, а вот пресс, наверное, сжался, ну или бог его знает что, но что-то оставило пулю в брюшной полости. Да… Хлюпенький револьвер. А выглядит грозно. Это, конечно, нам на руку, дырки в стене нам совсем не нужны. Мертвых пришлось раздеть. Гриша как Гриша. А вот на Анечке Витенька зря женился. Она даже полуголовая хороша. Ох, Витя, Витя… Такая жопа! Жаль, холодная.

Дом был скандинавского типа, деревянный, с высокими витражами. В таких я еще не бывал. Я открыл стеклянную дверь и выволок одного за другим в снег и сразу оттащил метров на пятьдесят, туда, где, видимо, летом заканчивается газон и начинаются сосны. Хорошо сугробы небольшие. А вот температура падала. Грише-то уже без разницы, а мне в праздники с соплями лежать совсем не хотелось. Когда я подтащил к любовникам простреленные кресла, вернулся Витенька и вышел на веранду.

– Я им все сказал как надо! – крикнул он мне.

Нет, ну точно не от мира сего.

Я вернулся в дом и вежливо попросил его больше не кричать. Витенька явно приободрился, не увидев того, что недавно натворил.

– Вить, вот ее цепочка, их крестики, три кольца. Они должны исчезнуть. Ясно? Никаких ломбардов.

– Тэ-тэ-ты шэ-что? Эт-это дочери все от матери дэ-достанется.

– Витя! Они должны исчезнуть где-нибудь в реке, далеко и навсегда. Ясно?

– А! Ясно, – и он убрал их в нагрудный карманчик. Выкинет, как же. Витеньку надо знать. Переплавит и в ломбард, но нескоро.

– Так, Вить! Мне нужно, чтоб ты открыл гараж. Понадобятся лопата, топор, жидкость для розжига и дрова. Меня не будет долго. Ты, пожалуйста, вымой полы. Хорошо? У тебя пол плиточный. Будет несложно.

– Пэ-подогреваемый, – вставил он.

– Да. Это тоже хорошо. Отмой пол до блеска. Все перепроверь. Все тряпки в целлофановые пакеты и на улицу, вот к тем, – я указал пальцем, – с их одеждой. – Еще вопрос. Кто заметит, что кресел стало два? Дочь? Англичанка?

– Теща! – воскликнул он. – Жаль, что ее здесь не было, сэ-сука.

– Тогда вот что, я эти два тоже заберу, а ты через пару дней купи такие же, но не там, где брал, и без доставки на дом. Так, и бутылку мне коньяка, а то холодно. Будь добр.

Ох, родная земля, как же ты, сука, неподатлива зимой. Яма нужна большая. Два на два, а это восемь кубов. Я отпил коньяк и решил, что полтора на полтора тоже сойдет. «Вот так все и делается», – думал я и уже копал. Мне еще повезло, что декабрь был дождливый. Лопата уходила всего сантиметров на пять, но хоть не отскакивала. Да, мне повезло. А Грише – нет.

Вообще, физический однообразный труд крайне вреден. В пустую голову может забиться черт знает что. Я стал вспоминать, как меня в свое время выручил Витя. Так быстрее копалось. Вышел из тюрьмы наш общий знакомый, и вышел он немного странным, не таким, каким зашел. Каким-то нервным, даже трусливым. И как-то в воскресенье подходит к нам, ко мне и Виктору, и предлагает подборку петровских рублей. Ну, самих монет на руках у него, понятно, нету. Помню этот список. Помню, как сидел, и как чуть не поперхнулся кофе, и как посмотрел на Витю. Минимум за двумя предметами можно было бы пробегать всю жизнь. Но один был уникальным. Рубль Петра, тип «матрос» из-за одежды на портрете, под которым видна дата – 1655. То есть сначала был европейский талер, потом на монетном дворе Алексея Михайловича его надчеканили всадником с копейки и клеймом года, и талер стал ефимком. И бродил ефимок по рукам лет семьдесят, пока его не изъяли и не перечеканили в петровский рубль, да так криво, по-русски, что остались видны и латинская надпись Брауншвейгского княжества, и всадник с копьем, и 1655. Помню, как товарищ наш ушел, а Витя сказал мне: «так не бывает». И он был прав. Такой монеты я так и не встретил. Витя позвонил в свою милицию и постучал. А уже вечером в указанное место вместо меня пришли сотрудники и задержали нашего знакомого. Монет у него никаких не было. Но был пистолет и паспорт гражданина Словении. Вот за пистолет он обратно и сел, ну а Витя еще звонил и дэ-дэ-договорился о его сердечном пэ-пэ-приступе в СИЗО. А ведь план был прост. Не скажи мне тогда Витя «так не бывает», повез бы я сто тысяч долларов и не копал бы сейчас могилу на свежем воздухе.

– Кэ-кэ-красивый ты пятачок взял!

Я чуть не подпрыгнул. Витя стоял за спиной.

– Я сам де-де-десятку давал, больше – пожадничал. А когда узнал, что это ты за пятнадцать взял, пожалел. Тэ-ты все правильно сделал. Покажешь потом?

– Да. Конечно.

– Ну лэ-ладно. Я в дом. Холодно тут.

– Давай, Вить. С наступающим!

– Ага. И тебя!

К полуночи братская яма была готова. Я сел на край, взял сигарету и бутылку. Посмотрел на «Брайтлинг». «С новым годом меня. С новым счастьем!» Где-то за домами загрохотал салют. Видимо, во дворе того, который в Австрию не улетел. Подошел Витя и молча сел рядом. Он пил вино.

– Вить, ты ж не пьешь?

– Да, – махнул он в сторону леса, – перенервничал сегодня. Чуть-чуть можно!

Мы чокнулись бутылками.

– Знаешь, Боря. Я, наверное, в Лондон перееду.

После вина его речь окончательно выровнялась, а косой глаз стал грустным и мокрым.

– На Сент-Джеймс. У меня там квартира.

– Куда?

– Ну, вэ-вэ-ворота святого Якова. Район такой. Как Пэ-пэ-патрики в Москве.

– А, ясно. В доме не сможешь жить?

Я посмотрел на окоченевшую парочку.

– Да причем тут? Нет! Ты новости смотрел? Нового видел? Все, Заборов. Наше время закончилось. Ну еще год-другой поработатьосталось. Потом все. Совок. Тэ-тэ-только мэ-мэнеджером.

– А там кем работать будешь?

– Ой, Заборов! Там для нумизматов рай, и без агрессии нашей. Честным оценщиком.

«Ну-ну, Витенька. Женись только на ком-нибудь пострашней».

Салют закончился. Ночь снова заглохла. Вот и весь праздник.

– Ладно, Вить. Ты иди в дом. Мне доделать тут надо.

– А! Не мешаю. Знаешь, Заборов?!

«Господи, да уйдешь ты или нет»?

– Вот ты когда-нибудь напиши о нас рассказ. Да. Такой бессмысленный, бесполезный и красивый, как павлин. И назови «Лэ-люди с Бэ-большой С-советской».

Витенька наконец ушел, довольный собой и своим красноречием. Теперь понятно, почему не пьет. Из таких как попрет, не остановишь.

Гришка рухнул в могилу первым. За ним –