на Эверест: «Война высветила лучшие качества человеческой натуры. С наступлением мира возникла опасность, что мы вновь скатимся к унылому материализму. Взяться за дело, не имеющее материальной ценности, – значит подтвердить идеализм, присущий человеческому духу». Такие слова мог произнести только человек, ничего не знающий о войне, тем не менее они раскрывают чувства, заставившие отчаявшуюся нацию предпринять штурм Эвереста как жест имперского искупления.

Для Ноэля эти слова мало что значили. В зале сидели ветераны, для которых само выживание стало наградой. Из 15 человек, принятых в тот вечер в члены Королевского географического общества, 10 были старшими офицерами, 7 – в звании капитана. На фронте в их обязанности входило написание похоронок, извещавших семьи о гибели сыновей. Это были нежные послания, сладкая ложь, призванная смягчить боль. В письмах говорилось о мужестве и доблести, о славных походах и великих подвигах. С течением войны эти похоронки становились все более абстрактными, а их язык – таким же трафаретным, как и текст почтовых открыток, прошедших цензуру перед выдачей солдатам, в которых требовалось ставить галочки: «здоров», «ранен, но здоров», «болен, но выздоравливаю». Правда перекочевала во фронтовые дневники, и эти тексты не были доступны широкой аудитории. Например, капитан Теодор Уилсон сделал в своем блокноте запись 1 июня 1916 года: «Вчера пришлось собрать куски мяса и кости, сложить в мешок и похоронить, а всего несколькими минутами ранее это был наш товарищ, который думал, смеялся и разговаривал».

Эти люди, как и Ноэль, прекрасно понимали, что на самом деле произошло с Сесилом Роулингом. Роулинг пережил долгую зиму 1915 года в Ипрском выступе и битву на Сомме, взятие Фрикура, Маметц-Вуда и Гедекура. Получив звание бригадного генерала, он провел весну и лето 1917 года в боях на линии Гинденбурга[45], а затем получил приказ выдвинуться на север для наступления на Пашендейл – эту битву историк Алан Тейлор назвал «безрассуднейшей бойней безумной войны».

Целью наступления стала очередная фантазия Дугласа Хейга, который решил вырваться из Ипрского выступа и захватить Антверпен и порты Бельгии. Для британских солдат это оказалась самая страшная битва за всю войну. Земля была без единой возвышенности и насквозь промокшей, изрытой взрывами. В первую ночь атаки, начавшейся 31 июля, пошли дожди, которые после короткой паузы в сентябре не прекращались до ноября. 3 тысячи британских орудий выпустили более 4 миллионов снарядов – почти 5 тонн взрывчатки на каждый метр немецкой траншеи. В результате образовалась черная трясина, бесконечное море жижи и ям от снарядов с трупами людей и лошадей, по которым сновали крысы размером с кошку. А надо всем этим висели облака желтого и коричневого тумана, невыносимая вонь гнили и разложения, перебиваемая иногда вдруг ароматом фиалок. Это был аромат смерти – так пах отравляющий газ.

Чтобы передвигаться по топкой поверхности, сооружали дощатые настилы. Сойти, особенно раненому, с этой деревянной тропы почти всегда означало утонуть в бездонной грязи. Артиллеристам приходилось работать по пояс в воде. При передвижении по открытой местности трупы убитых часто использовались как ступеньки и точки опоры. На следующий день после очередного штурма старший офицер британского штаба, приближенный Хейга, генерал-лейтенант сэр Ланселот Киггел впервые в своей жизни посетил фронт. Проехав на машине настолько далеко, насколько позволяла местность, Киггел разрыдался, потрясенный увиденным. «Боже правый! – восклицал он. – Неужели мы послали людей сражаться в этом?!» Сидевший рядом с ним сопровождающий офицер, который участвовал в боевых действиях, резко ответил: «Дальше будет только хуже».

Спустя три месяца, в течение которых погибли более 400 тысяч британцев, деревня Пашендейл, которую Хейг планировал захватить в первый день атаки, так и не была взята. И снова, как и в битве на Сомме, в официальных документах отмечалось, что «нет возможности установить точное число потерь». Немецкое командование сравнивало Пашендейл с Верденом – сражением, в котором погибли или были тяжело ранены более миллиона французских и немецких солдат. «Ужас Вердена, – вспоминал немецкий генерал Эрих Людендорф, – был превзойден. Это нельзя назвать жизнью. Это невыразимые страдания. И в этом мире грязи медленно, но неуклонно тащились вперед британские солдаты. Попав в зону нашего огня, они просто падали, и мало кому из них удавалось уцелеть в воронках от снарядов».

Немцы в итоге просто отступили на вторую и третью линии обороны. Генералы умоляли Хейга отменить атаку, но он отказался. Когда наступила зима и орудия умолкли, Хейг спросил своего старшего связного во французском штабе Сиднея Клайва: «Неужели мы потеряли полмиллиона человек?» Да, именно такие потери понесла армия, продвинувшись при этом всего на 8 километров. Среди погибших был бригадный генерал Сесил Роулинг, убитый 28 октября снарядом, разорвавшимся рядом с его полевым штабом в Хуге. Останки Роулинга так и не нашли. Тела более чем 90 тысяч британцев, погибших при Пашендейле, были изуродованы так, что не подлежали опознанию. Роулинг оказался в числе примерно 42 тысяч бесследно пропавших.

* * *

Джон Ноэль более чем кто-либо из собравшихся в зале мог разделить судьбу Роулинга. В начале войны, когда подразделение Ноэля все еще находилось в Индии, он был прикомандирован к Королевскому Йоркширскому полку легкой пехоты. В расположение полка, расквартированного в Дублине, Ноэль прибыл 13 августа 1914 года, за день до отправки во Францию. Уже через неделю Ноэль оказался в городе Монсе, на оборонительных позициях на южном берегу канала, когда немцы начали масштабное наступление. Бои 23 августа были крайне интенсивными, и, хотя британская линия держалась, вечером пришел приказ отступать. Немцы прорвали оборону французов справа, а поступившие сообщения о том, что вражеская кавалерия перемещается по открытой местности между британцами и морским побережьем, свидетельствовали о том, что британские экспедиционные силы оказались под угрозой окружения.

Полк Ноэля отступил, пройдя за ночь более 30 километров, чтобы днем 25 августа занять позиции для битвы при Ле-Като. На рассвете следующего дня англичане столкнулись с превосходящими силами немецкой армии. К полудню Саффолкский полк, занимавший позиции правее, оказался уничтожен, таким образом обнажился фланг, и в последовавших атаках полк Ноэля потерял 600 солдат и 20 офицеров. В официальном списке потерь, опубликованном в Times, Ноэль значился как «пропавший без вести, считается погибшим». На самом деле он попал в плен, оказавшись одним из немногих выживших. Ему чудом удалось сбежать из-под конвоя, пока группу пленных вели в лагерь для заключенных. Десять суток Ноэль ночами пробирался обратно к своим – без карты, без компаса по абсолютно неизвестной местности, ориентируясь только по звездам. Единственным источником пищи было то, что он находил в карманах и ранцах мертвецов на поле боя.

Представить, что Ноэль увидел, почувствовал и пережил в эти дни, невозможно, поскольку не поддается описанию. Он не шел, а перебирался по полям через горы изуродованных тел. 5 сентября Ноэль добрел до британской