пойти по открытой местности, не проведя заранее рекогносцировку. Гром и вообще любой резкий звук, например громко закрытая дверь, заставляли его бросаться на землю. Запах спиленного дерева и струганых досок сразу вызывал в памяти подвергшийся артиллерийскому обстрелу лес и трупы, наколотые взрывами на сломанные сучья. Брак Грейвса распался, и он уехал из Англии на Майорку, чтобы больше никогда не возвращаться на родину.

О войне Грейвс, как и многие ветераны, молчал просто потому, что сам язык не давал возможности выражения. Не существовало слов, чтобы описать пережитое. После войны, как отмечал писатель Джон Мэйсфилд, «требовался новый термин для грязи, новое слово для смерти». «Счастливы те, кто умолк навсегда», – говорила писательница Вирджиния Вулф. Понимали это только те, кто воевал. «Люди, пережившие войну в самом худшем ее проявлении, – писал Зигфрид Сассун, – оставались навсегда с этим клеймом и разительно отличались от других».

После заключения мира солдаты и офицеры вернулись в страну, где и в социуме, и в политике доминировали те, кто не знал, что такое война. Поэт Герберт Рид, награжденный Военным крестом и орденом «За выдающиеся заслуги» и потерявший брата в последний месяц войны, писал: «Во мне укоренилась мысль, что я не в состоянии говорить с этими людьми на одном языке и тем более взаимодействовать с ними. Это не презрение, я искренне им завидовал. Но между нами была завеса ужаса и насилия, и через нее невозможно было столковаться. Такие чувства испытывали все воевавшие. Мы остались по другую сторону и были теперь словно изгнанники в чужой стране».

* * *

Аудитория Джона Ноэля в Эолиан-холле олицетворяла образовавшийся раскол. Фрешфилд родился в 1845 году, Фаррар и Колли – десятилетием позже, Холдич – в 1843-м. Келлас всю войну работал совместно с профессором Джоном Холдейном в Министерстве авиации и продолжал свои исследования по изучению влияния высоты и кислородного голодания. Эта работа стала более чем актуальна, когда пилоты Королевских ВВС начали летать на высотах, немыслимых в начале войны.

Янгхазбенд в военные годы стал агитатором, воодушевляя британскую общественность на борьбу. Он начал свою миссию в пьянящие дни августа 1914 года, когда война все еще казалась возвышенным и славным делом. Благодаря духовному импульсу, полученному в Лхасе, и мистическому чувству патриотизма Янгхазбенд нашел новое призвание – служение в национальном движении «Борьба за правду». «Мы будем бороться, – гласил манифест движения, – не за Высокое, но за Наивысшее – за небо над вершиной горы! Мы добьемся того, что кодекс джентльмена, а не обычай варвара станет правилом всех народов». Англия «вела битву за все человечество», и Янгхазбенд призывал всех мужчин и женщин служить священному делу и поддерживать тех, кто взял в руки оружие и готов умереть. В широко распространенном памфлете объявлялось о намерении движения организовать по всей Великобритании в воскресные дни серию собраний, на которых люди, вдохновленные борьбой за правду, посредством музыки, песен и речей будут делиться этим вдохновением и поднимать боевой дух нации.

Первая такая встреча состоялась 7 ноября 1915 года в том же самом Эолиан-холле. Эти мероприятия стали небольшим утешением для тех, кто воевал, но служили интересам правительства, которое все больше беспокоилось из-за роста недовольства в обществе. В конце августа 1914 года министр иностранных дел Эдвард Грей и тогда еще канцлер казначейства, а впоследствии военный министр Дэвид Ллойд Джордж создали Бюро военной пропаганды для продвижения британских интересов как внутри страны, так и за рубежом. 2 сентября на встрече в помещении Бюро, расположенном недалеко от Букингемского дворца, собрались самые известные британские писатели: Томас Харди, Герберт Уэллс, Артур Конан Дойл, Джон Мейсфилд, Редьярд Киплинг, Джордж Тревельян, Гилберт Честертон и Джеймс Барри. Накануне в Times поэт-лауреат Роберт Бриджес назвал конфликт священной войной, и эти слова напечатали в манифесте, который появился в газете две недели спустя и который подписали все перечисленные писатели. В течение нескольких месяцев некоторые авторы, включая Мейсфилда и Конан Дойла, были приняты на работу в правительство. За год Бюро пропаганды выпустило и распространило 2,5 миллиона экземпляров книг и памфлетов.

Бриджес написал всего три стихотворения за годы войны. Почти все время у него ушло на создание и редактирование антологии поэзии «Дух человека», в которой намеренно собрали стихи не по военной теме. Антология, предназначенная для воодушевления общества после поражений и потерь 1915 года, по сути, представляла собой поэзию как пропаганду. Что любопытно, именно эту книгу Мэллори взял с собой на Эверест и именно из нее он читал вслух своим спутникам в лагере на высоте более 7 километров.

В 1917 году Бюро пропаганды перешло в ведение Департамента информации, и его возглавил Джон Бакен, который, будучи другом Сесила Роулинга, Тома Лонгстаффа и Фрэнсиса Янгхазбенда, ранее привлекался к проведению рекламной кампании в прессе экспедиций на Эверест в 1913–1915 годах, которые пришлось отменить из-за войны. К 1917 году, как писал Ллойд Джордж, «страшные потери без ощутимых результатов вызвали чувство разочарования и усталости от войны у всей нации». Задача Бакена заключалась в том, чтобы свести на нет пацифистские настроения и поддерживать мысль, что война – по-прежнему нечто благородное, даже когда политики во многих странах стали призывать к прекращению бойни и к переговорам. «Если бы народ действительно знал всю ситуацию, – сказал однажды Ллойд Джордж редактору газеты Manchester Guardian (ныне – The Guardian) Чарльзу Скотту в декабре 1917 года, – война бы закончилась уже завтра».

Задачей Бакена было сделать так, чтобы народ ничего не узнал. В этом его ближайшими союзниками стали братья Хармсворт – лорд Нортклифф, владевший Times и Daily Mail, и лорд Ротермир, контролировавший издания Daily Mirror, Sunday Pictorial и Glasgow Daily Record. Вместе они задавали тон всей британской прессе, контролируя важнейшие из 37 ежедневных газет. Цензура позволяла журналистам давать волю воображению – писать можно было что угодно, лишь бы это очерняло врага и поднимало боевой дух. «Если говорить о Британии, – вспоминал Бакен, – без газет война не продлилась бы и месяца». Сама правда стала жертвой пропаганды. «Пока одни патриоты отправлялись на войну и гибли, – писал автор работы “Европейская пропаганда и американское общественное мнение” Альберт Бьюканан, – другие оставались дома и лгали ради нее».

Когда Джон Ноэль выступал в Эолиан-холле в тот вечер, он вновь вспомнил Эверест, вздымающийся над гребнем безымянного хребта, противостояние с дзонгпёном и его свитой, разочарование, потому что не удалось сфотографировать гору из-за бури… Возвращаясь из воспоминаний к реальности, Ноэль снова видел перед собой прокуренный зал, сидевших в первом ряду Янгхазбенда, Фаррара и Бакена. Янгхазбенд вновь нанял Бакена для работы с прессой. Предполагалось, что продажа отчетов и докладов о ходе экспедиции, о чем Бакен договорился с Times, обеспечит значительную часть бюджета. Позднее Бакен употребил все свое красноречие, говоря о цели миссии