бы не война и не гибель генерала Роулинга. Исследование Эвереста было мечтой всей его жизни. Так давайте воплотим ее в память о нем!»

Зал разразился овациями. Все встали, отдавая дань уважения павшему герою, и Ноэль смог рассмотреть присутствующих. Большинство были одеты в черные вечерние смокинги и платья, но около 30 человек в форме защитного цвета невольно притягивали взгляд. Они сидели в разных местах зала – такие же военные, как и Ноэль, пережившие бойню, грохот орудий, разреза́вшие колючую проволоку и видевшие серые лица мертвецов. Только эти люди могли понять, чем, по крайней мере, для него стал Эверест: дозорным неба, целью и одновременно местом надежды и искупления, символом целостности в сошедшем с ума мире.

* * *

Сесил Роулинг участвовал во многих тяжелых битвах Первой мировой. Он выжил в бою в самом опасном месте Ипрского выступа – так называемом Уголке преисподней летом 1915 года, и был в деревне Хуге, в трех километрах от Менинской дороги, 30 июля, когда немцы в 3:15 ночи впервые в истории атаковали британские войска с помощью огнеметов. Солдаты, которые уцелели в огне, сражались до утра врукопашную, а с рассветом отступили. Контратака в середине дня позволила отвоевать часть потерянных позиций, но вечером второго дня британцам пришлось пережить еще одну огнеметную атаку. Таковы были будни Роулинга в те мрачные дни – весьма далекие от его мечтаний об Эвересте, снеге и льде.

Даже когда наступало относительное затишье в боевых действиях, британцы теряли погибшими и ранеными на Ипрском выступе около 300 человек в сутки. Когда Роулинг готовил свои войска в конце лета, он знал, что южнее назревает еще одно сражение, первое серьезное наступление британцев в войне. Среди офицеров оно было известно как «Большой удар» – отчаянная попытка прорвать немецкую оборону и сдвинуть линию фронта, а то и победить. Неудача была немыслима, потому что немцам приходилось сражаться с русскими на востоке, а союзники во Франции превосходили противника по численности по меньшей мере на 300 тысяч человек.

Но, как выяснилось, британцы оказались не готовы. Не хватало снарядов, орудий, и было очень мало пулеметов. Однако имелся хлор, и 25 сентября 1915 года британские войска провели первую газовую атаку, погубив больше своих солдат, чем солдат неприятеля. Генералы отправили территориальные силы[44] и остатки регулярной армии в бой, однако немцы заняли отличные позиции среди терриконов и угольных шахт Лооса. Британская пехота в сопровождении верховых офицеров продвигалась вперед десятью колоннами, в каждой насчитывалось более тысячи человек. Как отмечалось в полевом дневнике 15-го немецкого резервного полка, «никогда еще пулеметчикам не доводилось так эффективно выполнять свою работу: они просто перемещали раскаленные стволы туда-обратно в заданном диапазоне, поливая огнем вражеские ряды. Каждый пулемет выпустил в тот день порядка 12,5 тысячи пуль. Некоторые бойцы даже покинули огневые точки, поднялись на брустверы и, буквально ликуя, стреляли в массу людей, наступавших по открытому полю. Вся вражеская пехота оказалась в зоне поражения, и эффект был сокрушительным».

Той же ночью на место перебросили еще 22 британских батальона. Не евшие более двух суток люди со стертыми до крови после тяжелого марша ногами сразу вступили в бой. Немцы не могли поверить своим глазам. Из 10 тысяч человек, атаковавших в первой волне, британцы потеряли убитыми и ранеными 385 офицеров и 7861 солдата. «Эта резня, – докладывал командир немецкого батальона, – была тошнотворна». Масштабы бойни оказались таковы, что немецкие солдаты после провала пятого и последнего британского штурма 26 сентября из жалости прекратили стрельбу и просто наблюдали, как уцелевшие солдаты противника, кто спотыкаясь, кто ползком, покидают поле боя. В сражении, которое длилось две недели, погибло более 60 тысяч англичан. В их числе оказались поэт Чарльз Сорли, в окровавленном кителе которого обнаружили первые строки нового стихотворения о «миллионах умолкнувших мертвецов», и Джон Киплинг, отец которого Редьярд Киплинг после Лооса больше не напишет ни одного художественного произведения.

Пережить Лоос означало пережить тысячи смертей. После битвы поэт Роланд Лейтон отправил письмо своей невесте – впоследствии известной английской писательнице Вере Бриттен, которая потеряла на войне брата и двух лучших друзей, а вскоре потеряет и жениха: «Блиндажи почти все уничтожены, проволочные заграждения взорваны, в хаосе искореженного железа, расщепленных деревьев и вспаханной взрывами земли видны почерневшие обожженные кости солдат. Пусть тот, кто считает войну славным делом, кто любит говорить о патриотизме, любви к родине и взывать к чести… Пусть он посмотрит на эту кучу грязно-серых лохмотьев, прикрывающих половину черепа, берцовую кость и то, что осталось от ребер, или на этот скелет, лежащий на боку с поджатыми ногами и без головы, но все еще в лоскутьях обмундирования… Пусть он поймет, насколько это великое и замечательное дело – превратить молодость, радость и жизнь в кучу отбросов! Ни один из переживших бойню не скажет, что победа стоит гибели хотя бы одного из этих ребят».

Эти строки можно назвать предзнаменованием того, что будет преследовать нацию на протяжении многих лет: непреодолимая пропасть между отвоевавшими и теми, кто сидел далеко от фронта и воспевал войну, пустословя, пытаясь сохранить ощущение нормальности и рассуждая о мире, саму память о котором уничтожили в окопах. В Англии газеты скрупулезно, как подобает, перечисляли имена погибших – четыре полных колонки в Times только за 25 сентября – и при этом лгали о судьбе солдат. «Наконец-то две настоящие победы», – с триумфом провозглашала Daily Mail 29 сентября, через пять дней после сражения. Однако через неделю, когда последствия катастрофической атаки стали очевидными, газета умерила пыл и опубликовала новую порцию лжи. Но кто сидел в окопах, знали правду, а газетная риторика не вызывала ничего, кроме ненависти.

В тех же газетах публиковались заметки о забастовках на заводах по производству боеприпасов. Забастовки порою начинались по пустяковым причинам, но приводили к потере миллионов человеко-часов – времени, за которое можно было произвести снаряды и патроны. Солдаты, рисковавшие жизнью за мизерное жалованье – шиллинг в день, не испытывали сочувствия к профсоюзам, защищавшим права тех, кто остался в тылу. Каждый военный знал, что в случае дезертирства его ждет трибунал и расстрел, поэтому можно понять негодование военных, когда они узнавали, что рабочие устроили стачку, только чтобы побыстрее вернуться к домашнему очагу. Отпуск у рядовых военнослужащих был редкостью. По закону солдату полагались 10 дней отдыха за 15 месяцев полевой службы, но уже в 1916 году многие рядовые не видели родных по 20 месяцев кряду.

У офицерского состава дела обстояли иначе. С началом войны офицеры стали получать больше отпусков, но во время отдыха они все глубже чувствовали и понимали абсурд происходящего. Писатель Пол Фассел позднее назвал это «отвратительной