немыслимыми частями тела застревая в буреломе и скрытых под мягким мхом ямами. Дело шло уже за полночь, и луна, полноправно вступив в свою пору, светила так ярко, что от холодного серебристого света трава под ногами казалась усыпанной драгоценностями в каплях росы.

Нить зова вела мастера безошибочно; вскоре мужчины вышли на замеченную им поляну и остановились, не без удивления рассматривая молельную ступу: это была не могила, потому как на могиле, скорее всего, оставили бы имя того, чья урна с прахом там покоится, либо не написали бы ничего вовсе; изречение, выбитое на сияющем золотом окаймлении, больше походило на один из цзин [1], чем на памятную табличку.

Мастер почтительно поклонился, сложив руки лодочкой, и все повторили за ним. Мирген благоговейно прикоснулся сложенными руками ко лбу, потом к груди, обошел изящный белый корпус, задумчиво разглядывая древние письмена. Народы, которые жили здесь раньше, пользовались исключительно странными буквами, которые напоминали то ли рисунки, то ли строгую, ровную вязь. Аюр пытался научить своего лучшего друга читать, но Мирген постоянно пропадал то с отцом, то на охоте, а когда они с сестрой остались одни — было уже совсем не до грамоты. Стыд шевельнулся где-то в глубине души.

— Зря мы Аюра в шатре оставили, — пробормотал охотник, задумчиво почесав в затылке. — Что тут написано?

— Тот, кто грабил, будет ограблен. Тот, кто беспокоил, будет обеспокоен. Тот, кто убивал, будет убит, — прочитал мастер Хагат. Его спутники переглянулись с уважением, а он продолжал: — Это цзин о войне. Великий дух Тэнгэр оставил людям восемь цзин, и раньше их было принято оставлять в памятном месте. Здесь была либо страшная битва, либо жестокое убийство. Очень, очень давно, — тихо добавил он, помолчав и прислушавшись к собственным ощущениям. Добрые камни отзывались мягким теплом, злые — болью и холодом. Здесь камни казались холодными, острыми, чужими — значит, ничего доброго от них ждать не приходилось, но предупреждение — еще не нападение.

На поляне вдруг потемнело. Луна, испуганно прикрывшись рваным облаком, спряталась за широкую спину Генерала, а сама гора вмиг потемнела, будто кто-то стер с хребта все краски. Горная цепь из холмов, неизвестных вершин и трех братьев сделалась совсем черной и мрачной.

«…И на рассвете прекрасная дева бросилась со скалы, не желая принадлежать негодяю, а командира и его товарищей жестоко казнили…»

В памяти вдруг появился рассказ старого знакомого у другой ступы, еще в поселке. Только там, по легенде, была сама могила, а здесь…

— Здесь погиб тот, кого назвали Генералом, — тихо проговорил Мирген, сам пораженный своей догадкой. — И кто-то воздвиг ступу в память о нем. А слова… Наверное, для потомков.

— Это слова всякая война, — вдруг подал голос доселе молчавший Панг. Он хмурился, и его смуглое лицо, тронутое сетью ранних морщин от частых тревог и от горного солнца, выражало все непростые эмоции.

— Эти слова о любой войне, не только о той, что произошла тогда между правителем и его народом, — перевел мастер Хагат, хотя Мирген и без того прекрасно понимал, о чем речь. — Горцы часто нападают на нашу землю, беспокоят и убивают наших людей, но…

— Но это значит, что мы должны дать им отпор, и на то воля Неба?

— Карма — это нож, заточенный с двух сторон, который поразит цель, отскочит от цели и потом поразит тебя, — задумчиво сказал мастер. — Если мы развяжем войну и пойдем против Энитхэг с нашими воинами, то замкнутый круг не разорвется никогда.

— Ты хочешь сказать, что мы не должны им отомстить? — Мирген вспыхнул и сжал кулаки. Смириться с тем, что проклятые горцы их угнетают едва ли не каждый год? Едва с гор веет весенним теплом, как они появляются, убивают, грабят, уводят пленных. Если не прекратить это безумие, они ведь станут со временем только сильнее! На всякую силу найдется другая сила, и кровавые распри, которые так изнуряют мирные земли Салхитай-Газар, просто необходимо остановить.

— Да, ты прав, на каждую силу найдется другая — и на нашу в том числе, — резонно ответил мастер. — Нельзя идти к ним войной. Нельзя платить за зло еще большим злом, ведь так зла не станет меньше, а добро погибнет совсем.

— Что ж ты предлагаешь? — вспылил Мирген. Глаза его лихорадочно горели, широкие крылья носа дрогнули в порыве гнева. — Дружбу с ними водить? Ты посмотри, что они сделали! Посмотри, во что Зурха превратилась — от нее осталась одна тень! Посмотри на Айрату, как этот, — он сердито мотнул подбородком в сторону пристыженно молчащего Панга, — девчонке лицо попортил! У моего друга невестку и сына убили! Наш отец уже шестое лето в плену страдает! А ты дружить с ними вздумал? Да провалиться мне!.. — крикнул он во весь голос и, изо всех сил пнув камень, широкими шагами направился прочь. Лес встретил его тишиной и ночной прохладой, и удаляющаяся фигура парня исчезла в темноте. Хагат рванулся было за ним, но его удержали; Панг покачал головой и на ломаном салхите добавил:

— Пускай идти. Не ходи за ним. Ты война не хочешь. Не весь горец война хочет. Тяжело…

Мастер с досадой стряхнул руку воина. В этом Панг прав, молодому и несколько взбалмошному охотнику было трудно смириться с тем, что порой лучше отступить и выждать время, чем броситься в бой. В грозу падает упершийся в землю дуб с крепким стволом и погибает, но гнется под ветром бамбук, выживая. Мягкая сила, которая проявляется не в крике и драке, а в умении вовремя склонить голову и отойти, чтобы набраться сил самому, — намного надежнее.

Вдвоем они вернулись в лагерь. Панг сразу же убрался к себе в угол, улегся на жилет, любезно отданный лекарем, накрылся свободной шкурой и вскоре засвистел носом. Девушки тоже спали, Аюр клевал носом у затухающего костра: его разбудили, когда он уже видел десятый сон, и он был не очень этому рад, однако честно держался, протирая лицо сухими холодными ладонями и зевая. Мастер Хагат предложил сменить его, но парень отказался; хлебнув остывшего чаю, зевнул в кулак, встряхнулся и снова уставился в огонь.

Ему не впервой было коротать ночь за раздумьями. К старым книгам, берестяным пластинкам и глиняным табличкам в детстве он питал куда больше привязанности, чем к людям, поэтому преспокойно мог просидеть над ними всю ночь — так и выучился читать и писать довольно рано. Нельзя сказать, что он был этим недоволен, однако иногда накатывала волнами тоска. Да, ты умеешь читать, но твои друзья слушают вполуха, торопясь