позволили им короткую передышку. За миг до того, как ее ноги подкосились, он осторожно и бережно усадил ее на землю, спиной к большому и теплому камню. К губам ткнулось что-то твердое и круглое; оказалось — ягоды.

— Съешь. Полегчает, — сказал он, и она послушно разжевала несколько невзрачных черных ягод. Они оказались безвкусными и совсем не сладкими, но зато во рту, пересохшем до песочного скрипа на зубах, вдруг появилась влага, будто она вдоволь напилась воды.

— Что это? — прошептала, с трудом разлепив спекшиеся от жары и крови губы.

— Это наша с тобой спасительница, — он раскрыл ладонь, где были еще ягоды, чудом сохранившиеся по пути. — Шикша зовут. В ней нет сока, зато вода есть… Еще будешь?

У нее хватило сил кивнуть и улыбнуться с благодарностью. Он молча кормил ее с ладони несладкими черными ягодами, и ничего на свете не было вкуснее и слаще этого глотка воды.

Она плохо помнила дальнейший путь. Мягкие сапоги скользили, она спотыкалась и подворачивала ноги, но все время либо он, либо кто-то из его товарищей подхватывал ее, не позволял упасть. У них на глазах кто-то еще сорвался в пропасть. Снежные птицы сегодня не оставят птенцов голодными…

Когда спустились с каменистого отрога и под ногами потянулись зеленые склоны бесконечной тайги, она смотрела только вниз, выискивая в серебристом ягеле черные глазки невзрачной ягоды по имени шикша. Только подводило ее все, в том числе и зрение, и на редких остановках он показывал ей ягоды сам.

До первой деревни добрались только к темноте. Здесь все было совсем не похоже на родные поселки уютного и гостеприимного Салхитай-Газар: дома были разбросаны по крутым склонам в совершенно неожиданных местах, худые крыши покрывали камыши, бамбук и солома. Повсюду сновали маленькие, до медного цвета смуглые женщины с большими корзинами на головах, кричали, смеялись и плакали дети, щеголяя в одних светлых повязках и — реже — подвязанных бечевками цветастых халатах. Всех, кто пришел с перевала, согнали в три больших дома, на вид совершенно заброшенных.

И лишь когда дверь за последним чернявым воином закрылась и лязгнул с другой стороны железный затвор, она позволила себе отпустить его и бессильно прислониться к стене. Холодный земляной пол ушел из-под ног.

Очнулась она глубокой ночью. Вокруг было тихо, только со всех сторон раздавалось сонное похрапывание, кто-то посвистывал носом, где-то в углу безутешно плакал младенец. По стене плясали дрожащие длинные тени; с трудом приподнявшись на локте, она обнаружила, что он сидит у самодельного очага, сложенного из двух толстых веток и камышового стебля. На слабом огоньке стоит подобие миски, а он дремлет, подперев обеими руками чуть тронутый щетиной подбородок, и такие же длинные тени пляшут по обветренному, тронутому горным загаром лицу.

Почему чужому не все равно? Почему он не дал ей умереть тогда и всю дорогу тащил на себе, хотя и сам едва не шатался от ветра? Она ведь никто ему, ни дочь, ни любимая. От одной только мысли о том, что сердце может оказаться сильнее страха, глазам вдруг сделалось горячо. Можно не верить в то, что есть холодный расчет, а есть душа, но никто еще никогда не отдавал ей последний глоток воды и не закрывал от удара собственной рукой.

Он тут же проснулся, услышав ее возню. Снял с огня подобие плошки с водой, и она увидела, что это была вовсе не посуда, а обожженная половинка кокоса. Смочив в теплой воде длинную и узкую тряпицу, он протер ее лицо, шею и грудь и опустил повязку на лоб, покрытый холодной испариной.

— Как ты? — спросил коротко и хмуро, но эта складка между темных бровей и чуть поджатые уголки тонких обветренных губ были ей дороже любой улыбки. Она смогла лишь кивнуть в ответ и слабо коснуться его пальцев. Он смущенно отвел руку и поворошил в импровизированном очаге догорающие угли.

— Зовут-то тебя хоть как, птичка?

— Зурха…

— Понятно, — он кивнул и поменял остывшую тряпицу на новую, отчего по всему телу от лба до кончиков пальцев, волной прокатилось мягкое и теплое облегчение. — Хорошо, раз помнишь. Я уж думал, не доживешь до утра.

Все остальное осталось в памяти лишь смутными отблесками догорающего огонька. Сильные загорелые руки меняли холодные перевязки на ее измученном, истерзанном теле, заплетали легкую косу, мягко и почти ласково гладили, подносили к губам плошку с нагретой водой, и она пила, обжигаясь, а они придерживали ее тяжелую голову. С последней каплей горячей воды, согревшей изнутри таким же спасительным и успокаивающим теплом, она провалилась в темноту без снов.

Глава 11

Золотые слова

Несмотря на искреннее удивление друга, Аюр настоял на том, чтобы гийнханец пошел с ними. Проверить правдивость его слов было невозможно, но после долгих переговоров они смогли условиться на том, что Панг, обученный сражаться и хорошо знающий о ведении боя, при случае встанет на их сторону. Пока что поверили ему на слово, и вконец изумленный Мирген согласился оставить неожиданного спутника только под ответственность Аюра.

Целый день они шли по тайге, и казалось, что лес, полный птиц, зверей, диких опасных тварей, направляющихся в горы охотников и даже бывших поселян-отшельников, вымер от жары: ни ветерка, ни звука, ни голоса, злые комары спрятались то ли от запаха мяты, который теперь сопровождал всех шестерых, то ли от все выжигающего солнца.

Шли довольно медленно; почти возле каждого ручья приходилось делать остановку, чтобы напиться и умыться, напоить и охладить лошадей, к тому же, даже несмотря на то, что парни по очереди уступали место в седле усталому чужаку, из-за него двигались еще медленнее. Когда лес сгустился до того, что конные ехать вперед смогли только по одному и строго друг за другом, солнце скрылось за горной грядой, и начало темнеть. Темнота опускалась в долину быстро, скатываясь по склонам и выползая из глубоких речных и болотных низин. Вместе с ней тянулась спасительная прохлада, влажная, росистая, свежая, и ночь стирала краски с изумрудных и светло-зеленых деревьев, с мшистых серых камней и розоватых ягод поспевающей брусники. Вскоре горы слились с лесом одной непроглядной стеной, и сделалось совсем холодно: Айрата вся дрожала, пока Мирген не отдал ей свой дэгэл, оставшись в одних шароварах и рубашке; Зурха долго терпела, но потом тоже не выдержала, спустила платок с головы на плечи, принялась растирать коченеющие пальцы. На грани осени и лета жаркие дни разительно отличались от холодных, не успевших еще прогреться