мяса и передал чужаку — с почтительного расстояния. Некоторое время тот торопливо жевал и пил, жадно, давясь и проливая воду на себя. Аюр покачал головой, глядя на него, как на маленького ребенка:

— Бедняга.

— Ты его еще жалеешь? — изумленно воскликнул Мирген.

— С того дня, как гийнханцы сожгли стан в степи и повернули обратно, он скитался по тайге один. Они выгнали его за то, что он упустил ведьму. Вернее, командир жестоко наказал его и велел бросить на съедение снежным птицам. Птицы не тронули его, потому что он выжил — и вот он здесь, уже четвертый день ничего не ел. И он говорит, что один здесь и понятия не имеет, где остальные.

Тем временем чернявый горец доел небольшую порцию, вылакал всю воду из фляги лекаря и, поднявшись не без труда, вдруг сложил ладони у груди по местному обычаю и склонил голову, с жутким южным акцентом выговорив на салхите:

— Амитуо-фо…

— Да не за что, — Аюр дернул уголком губ в усмешке и продолжил его расспрашивать.

* * *

[1] Мала — то же, что и шамбала.

[2] Гийнхан — вымышленный язык одноименного народа. Точно так же «салхит» — язык страны Салхитай-Газар.

[3] Панг — имя одного из мирских последователей Будды Шакьямуни. Панг был зажиточным крестьянином, который узнал учение Будды, несколько лет странствовал вместе с ним, потом вернулся к семье и стал проповедовать. В тексте можно отследить вольную авторскую интерпретацию судьбы героя.

Бусина 3

В детстве она думала, что небо — это голубая ткань, что протянулась высоко-высоко над степью. Став старше, узнала, что неба не существует — есть только небеса, к которым нельзя прикоснуться. А вот теперь сама оказалась так близко к ним — но дорога была совершенно земной, даже хуже, чем на земле. Виски сдавило невидимым, но очень тесным железным обручем, от глубокого дыхания перехватывало горло и перекручивало узлом легкие, в рот набивалась горькая дорожная пыль, и она кашляла, задыхалась, пыталась отдышаться, но не могла остановиться: грубые окрики, а потом пинки, толчки и удары солдат подгоняли всех, кто осмеливался замедлить шаг, пусть даже не по собственной воле.

Солнце пекло так, будто намеревалось выжечь горы до основания. На высоте ощущались одновременно холод и жара; пронизывающий ветер пробирался под тонкую, истрепанную одежду, продирая до костей и заставляя вздрагивать от холода в каждой малейшей тени, а солнце, раскаленное и злое, обжигало лицо и руки так сильно, будто дорога постепенно поднималась к нему.

Но никто не знал, куда поднимается эта дорога. Все просто шли, покорные, измученные тяжелым переходом. К ногам словно привязали тяжелые корзины — так трудно было их передвигать, заползая на очередной перевал. Долины еще можно было терпеть, но как только начинался подъем — все тело напоминало о себе, о собственной слабости, о страшном голоде.

В пронзительно-синем небе парили снежные птицы. Солнце золотило чистую, светлую каемку из оперения, а черные крылья так не вязались с этим ясным и светлым днем. Сколько было таких дней и сколько уже не будет. Заглядевшись на небо, она на мгновение даже улыбнулась, но тут же до усталого слуха донеслись крики: сначала злые и раздраженные, после — испуганные, полные тревоги. А потом один голос вдруг отделился из общего крика, и послышался далекий глухой удар.

Снежная птица камнем спикировала вниз.

Там, на страшной глубине, на острых скалах человек лежал изломанной куклой, с неестественно вывернутыми руками и распахнутым в немом крике ртом. Огромное небесное чудовище с изогнутым клювом спускалось по спирали, примериваясь. Скоро сюда прилетят остальные, и начнется кровавый пир. В Салхитай-Газар это почтительно называли «небесные похороны». А здесь произошло жестокое и жуткое убийство.

Земля пошатнулась у нее под ногами. Что, если она не сделает еще один шаг? И еще один. И еще… К горлу подобрался липкий колючий ком. Казалось, что уже нечем: ни воды, ни крошки, но ее снова вырвало, колени сделались непослушными, потемнело в глазах. Или это огромные крылья снежной птицы заслонили для нее солнце?

Свист хлыста и звонкий, хлесткий удар будто пронзили ее насквозь. Вскрикнув и до крови прикусив губу, она упала ничком в серовато-желтую дорожную пыль. Снова резкий свист взметнулся над головой, но пронизывающей боли за ним не последовало — вместо красных кругов перед глазами, как бывало обыкновенно, она вдруг увидела чьи-то сапоги из простой, но добротной кожи, с загнутыми кверху носами. Такие было принято носить в степи. Подняв взгляд выше, она увидела немолодого, но и не старого еще человека: встав прямо между нею и воином, он вытянул руку, и хлыст намотался на его предплечье, оставив три глубоких кровавых полосы, но он даже не поморщился.

— Не надо, — сказал он негромко, и в его тихом хрипловатом голосе не звучало никакой мольбы — словно пленник приказывал, а не просил. — Она сейчас встанет.

Гийнханец что-то ответил, засмеялся, обнажив белые зубы. Незнакомец обернулся и присел рядом с ней на корточки.

— Вставай, — тихо повторил он и протянул ей руку. — Вставай, если хочешь жить.

Она попыталась и не смогла: ослабевшие руки подкосились, к тому же, от жары ее выворачивало наизнанку и ужасно кружилась голова. Земля казалась мягкой пуховой периной и так качалась, что идти по ней, не рискуя свалиться в пропасть, было решительно невозможно. Она слабо качнула головой.

— Давай, девочка, — повторил незнакомец и сам подхватил ее под локоть. — До перевала осталось немного. А дальше… дальше вниз.

— Не могу, — едва слышно прошептала она. — Я больше не могу…

И закашлялась, задыхаясь от песка, пыли и нестерпимой боли во всем теле. Тогда он поднялся сам и одним движением поставил ее на ноги, легко, как будто она совсем ничего не весила. Шаг. Другой. Третий. Безвольно болтаясь на его сильной и крепкой руке, она шла, шатаясь и спотыкаясь, но все-таки шла. Значит, она проживет еще один день.

У него тоже силы были на исходе, однако он продолжал тащить ее вверх. Медленно, упрямо, шаг за шагом, камень за камнем — они все-таки шли. Когда он останавливался, споткнувшись, то ее подхватывали другие руки, такие же надежные, такие же добрые, и она с благодарностью хваталась за них, даже не видя лица своих спасителей. Она запомнила, что первый был высок, черноволос и худ, с браслетом из аметиста и граната на правом запястье, а второй — ростом пониже, рыжий и с рябоватым, изрытым оспинами лицом.

Когда, наконец, тяжелый подъем был позади, воины