— Когда проклятие будет разрушено, — голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала, — ты меня отпустишь?

Тишина. Янтарные глаза встретились с моими. Секунда. Две. Вечность.

— Да, — ответил он. — Отпущу.

***

Стражи вели меня по коридорам дворца — держась на расстоянии трёх шагов, словно я была диким зверем.

Коридоры были почти пусты. Слишком пусты для этого времени суток.

Специально очистили от меня? Каким-то магическим оповещением?

Я горько усмехнулась."Лианан ши идёт. Освободите коридоры. Не приближайтесь."

Стражи проводили меня в новые покои, на три этажа выше предыдущих, с огромной спальней, гардеробной размером с мою квартиру в Дублине, и балконом с видом на лес.

И с дверью, соединяющей мои покои с соседними. С королевскими покоями.

Охренеть.

— Миледи, — произнёс старший стражник уважительно, — Его Величество приказал удвоить охрану. Мы будем у дверей круглосуточно. Если понадобится что-то...

— Всё понятно, спасибо, — устало кивнула я.

Они ушли, а я осталась одна.

В покоях, соединённых с комнатами короля фейри, который теперь был связан со мной проклятой связью.

Короля, сила которого была для меня как наркотик.

Короля, голос которого обещал вещи, от которых колени становились ватными.

Я подошла к зеркалу, глядя на своё отражение.

Чёрные волосы растрепались. Сизо-голубые глаза горели слишком ярко. Щёки пылали.

Где-то за соединяющей дверью раздался звук — шаги, хлопок закрывшейся двери, тихое проклятие на древнем языке фейри.

Рован.

Золотое внутри встрепенулось, потянулось к нему через стену.

Близко. Наш. Хотим.

Я стиснула зубы, сжимая запястье до боли.

Контроль. Мне нужен контроль.

***

Я не спала.

Не могла.

Лежала в огромной постели под шелковыми простынями цвета осенних листьев, уставившись в потолок, где в полумраке мерцали резные узоры — переплетенные ветви, листья, руны, которые тускло светились золотом.

За стеной было тихо. Слишком тихо.

Но я чувствовала его.

Присутствие. Жар. Близость, которая давила на грудь, въедалась под кожу, шептала о вещах, которые я отчаянно пыталась игнорировать.

Золотое внутри потягивалось — сонное, сытое, довольное. Оно выпило силу того придворного мага, и теперь дремало, свернувшись клубком где-то под сердцем. Но даже во сне оно чувствовало Рована за стеной. Тянулось. Мурлыкало.

Близко. Наш. Скоро возьмем.

— Заткнись, — прошипела я в пустоту.

Золотое не заткнулось. Только довольно хихикнуло.

Я села, откинув одеяло. Ноги коснулись холодного пола — приятный контраст с жаром, пылающим внутри. Подошла к балкону, распахнула тяжелые стеклянные двери.

Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, пахнущий яблоками, корицей и чем-то дымным. Я вышла на балкон, босиком ступая по каменным плитам, и прислонилась к резным перилам.

Вид захватывал дух.

Лес раскинулся внизу — бескрайний, величественный, залитый светом трех лун. Деревья светились изнутри — стволы пульсировали мягким золотым и багряным сиянием, листья переливались всеми оттенками огня. Где-то между ветвями мелькали огоньки — маленькие, танцующие, как блуждающие огни.

Или фейри. Малые фейри, которые танцуют по ночам.

Река петляла серебристой лентой вдали, отражая лунный свет. Горы возвышались на горизонте — темные силуэты на фоне звездного неба.

Красиво.

Так чертовски красиво, что больно смотреть.

И так чертовски чуждо.

Это не мой мир. Не мое место. Я здесь чужая. Смертная среди бессмертных. Хищник, о котором я даже не знала.

Лианан ши.

Слова звучали в голове, как приговор. Как проклятие. Как клеймо.

Я навредила тому магу. Ну, почти. Пила его силу, пока не разорвали связь.

А если бы не разорвали?

Золотое ответило — мягко, почти ласково:

Тогда бы взяли всё. До последней капли. Он был вкусный. Сильный. Мог бы продержаться дольше.

Желудок скрутило от отвращения. К золотому. К себе.

— Я не монстр, — прошептала я в ночь.

Золотое хихикнуло.

Ещё нет. Но станешь. Все становятся. Когда голод становится сильнее.

— Нет.

Да.

— Я найду способ избавиться от тебя, — пообещала я, сжимая перила до боли. — Разорву эту проклятую связь. Вернусь домой. Стану обычной. Человеком.

Пауза.

Потом золотое произнесло — тихо, почти жалостливо:

Ты никогда не была человеком, Мейв. Просто не знала об этом.

Слова ударили больнее пощечины.

Потому что это была правда.

Я всегда была... другой. Холодной. Отстраненной. Не чувствующей то, что должна была чувствовать. Эндрю называл меня «ледяной королевой». Коллеги — «бизнес-акулой без сердца». Друзья... у меня не было друзей. Были знакомые. Контакты. Люди, с которыми выгодно поддерживать связь.

Но никого близкого. Никого, кто бы знал меня настоящую. Потому что я сама себя не знала. А теперь знаю. И это... хуже.

Воздух за спиной изменился. Потеплел, сгустился. Наполнился запахом корицы и дыма.

Золотое внутри взвыло, рванулось вперед — жадно, требовательно.

ОН. ЗДЕСЬ. НАШ.

Я замерла, сжимая перила так сильно, что костяшки побелели. Не оборачиваясь. Не желая оборачиваться.

Потому что если обернусь — увижу его. А если увижу...

Молчание растянулось тяжелое и давящее. Наполненное тем, о чем ни один из нас не решался сказать вслух.

Потом — тихий звук. Шаг. Еще один.

Он вышел на балкон.

Я чувствовала его взгляд на себе. Жгучий. Тяжелый. Скользящий по обнаженным плечам, спине, ногам, которые виднелись из-под короткой ночной рубашки.

Изучающий. Голодный.

Золотое мурлыкало, тянулось к нему через пространство — невидимыми нитями, жаждущими прикосновения.

Я медленно обернулась.

И сердце пропустило удар.

Рован стоял в дверном проеме — босиком, в одних мягких штанах, сидящих на бедрах слишком низко. Торс обнажен — резной пресс, широкие плечи, руки, где мышцы перекатывались под кожей даже в покое. Волосы растрепаны, падают на лицо медными прядями.

А на груди, животе, руках — руны. Светящиеся тускло золотом и багрянцем, пульсирующие в такт сердцебиению.

Но хуже всего были глаза — полные голода, который заставлял все внутри сжаться и расплавиться одновременно, и еще — осуждения, гнева, обвинения.

Ты сделала это со мной. Ты пометила меня. Обрекла.

А под всем этим — боль, сырая, невыносимая.

И я все равно хочу тебя. Даже зная, что ты убьешь меня.

Мы смотрели друг на друга через балкон. Лунный свет окутывал его серебром, делая почти неземным — фейри, богом, чем-то слишком прекрасным для этого мира.

Я вскинула подбородок. Скрестила руки на груди — защитный жест, барьер между нами.

И посмотрела на него взглядом, который говорил громче слов:

Ты сам виноват. Нечего было в Самайн меня трогать. Вам, мужикам, лишь бы потыкать — а потом разгребай последствия.

Что-то мелькнуло в его глазах. Гнев? Боль? Признание?

Челюсти сжались. Ноздри раздулись. Руки сжались в кулаки — так