было ниже капитана. Московская закваска чувствовалась в них сразу — и это, как ни парадоксально, Высика успокоило. Будь его арест местной инициативой и местной самодеятельностью, его никто и слушать не стал бы, подобрали бы ему статью, и хана. А раз им интересуются высокие инстанции — значит, он для чего-то нужен. И, значит, его доводы и объяснения по крайней мере выслушают: хотя бы для того, чтобы выяснить, сколько ему известно. А уж если зацепочка найдется, то можно и покрутиться…

— Вы поаккуратней, — предупредил Высик. — Тут уголовные дела, следственные материалы.

Проводившие обыск дружно заржали.

— Я без всяких, — добавил Высик. — Допустим, я в чем-то виноват, хотя сам не знаю, в чем. Но тому-то, кто придет после меня, оперативные разработки по той же банде Сеньки Кривого ой как понадобятся, без них он еще два года эту банду будет ловить…

К Высику подошел самый старший по чину, полковник.

— Не знаешь, в чем виноват? Так тебе объяснят!

Лицо у него дернулось, будто он хотел ударить задержанного, но не стал этого делать. Поглядел прямо в глаза Высику, стоявшему по струнке, фыркнул и отошел.

— Все материалы по банде изымаются, ясно тебе? — сказал он, окинув взглядом разгромленный кабинет.

— Так точно! — ответил Высик.

Полковник резко повернулся к нему.

— Ты дурачка-то из себя не строй! Тоже мне, Швейк выискался! Да знаешь, как мы таких Швейков…

Он не договорил, потому что один из двух майоров — не тот, что сопроводил Высика наверх, а другой — спросил, поддев сапогом куклу:

— А это у тебя что такое?

— Кукла, — ответил Высик. — Подобрал на улице. Думаю, хорошая кукла, если какая-нибудь девчонка потеряла, то ревет, небось, навзрыд. Приберу, думаю, и поспрошаю завтра местную ребятню, не терял ли кто такую куклу.

— Добренький, понимаешь… — проворчал майор, сапогом загоняя куклу в самый угол. — Может, ты детишек и конфетками угощаешь? Отравленными, а? — с неожиданной злостью выпалил он.

— Никак нет, — ответил Высик.

— Вот это что у тебя такое? — спросил полковник, показывая Высику очередную папку.

— Дело о пьяной попытке покататься на тракторе, как и написано, — ответил Высик. — Суд постановил как надо. За диверсию в виде умышленной порчи колхозного имущества. Никаких замечаний по этому делу не имел, даже отмечен был за четкое ведение следствия.

— И это тоже в опись включай! — Полковник швырнул папку на стол.

— Я извиняюсь, — сказал Высик, — а почему без понятых?

— Нам понятые не нужны! — ответил тот майор, который первым встретил Высика.

— Еще раз выступишь, пасть заткнем, — пообещал полковник.

Высик стоял навытяжку и думал о том, где же он мог ошибиться. Вроде, так ловко у него все сходилось, и все сталкивались лбами, а он оставался в стороне и спокойно обезвреживал банду. Конечно, была вероятность, что подвели академики, в своем отчете перед генералами наговорив или написав что-то не то, если не напрямую потребовав ареста Высика, как слишком много знающего и слишком сующего нос не в свои дела. Но вряд ли. Академикам Высик верил, и в этой вере оставался крепок. Скорее другое. Затевая свою игру, Высик исходил из того, что и все остальные играют хоть по каким-то правилам — зверским, жутким, но действующим и действительным. Но что игра может пойти безо всяких правил, он не ожидал. Максимум, что могло быть, по его мнению — что к нему приедут допросить на месте про оба убийства, связанные с секретными научными делами, поинтересуются, как он ведет следствие, строго-настрого укажут, в какую сторону можно двигаться, а в какую нельзя. Однако что его решат прибрать — за то лишь, что имя такого-растакого Высика раза два за последние дни промелькнуло в докладах для высоких инстанций… И, главное, почему после того, как особист пытался прикончить его втихую, инсценировав несчастный случай, вдруг решают устроить шумный, напоказ, арест? Высик считал, что догадался правильно: от него хотели избавиться тихо, потому что он был свидетелем прокола определенных лиц — провала доверенной им организации безопасности ученых, создающих то ли атомную бомбу, то ли нечто не менее жуткое. Если бы его решили устранить официально — через арест и расстрел — то в следственных документах по его делу этот провал отразился бы, так или иначе, шила-то в мешке не утаишь, и начальство повыше того, которое этот провал допустило, принялось бы рубить головы направо и налево… Так что же получается: они перестали бояться гнева высшего начальства? Или решили списать весь провал на него, на Высика? Все равно, арестовав его, они подставляются сами, и не понимать этого не могут.

Выходит, что-то произошло, и все роли изменились?

Но что могло произойти?

Прежде всего, не надо забывать, что у тех, кто сейчас его арестовывает, форма МГБ, а не ГРУ, к которому принадлежал погибший. Соперничество между двумя ведомствами, извечное желание подставить ножку друг другу? Взаимные проверки? Или?..

Над всем этим и над многим другим Высик размышлял, пока завершался обыск, пока его везли в Москву.

Когда Высика в пятом часу утра вели к машине, он сказал все еще бледному дежурному:

— Чтобы без фокусов, пока меня нет, ясно?

Его конвоиры только хмыкнули, а Высик зафиксировал, что и эта наглость сошла ему с рук. Да, с ним обращались достаточно бережно, несмотря на все угрозы, которыми время от времени его осыпали. Высик и это взял на заметку. Он раздумывал, стоит ли «подавить» на них еще, чтобы проверить, до каких пределов простирается их терпение.

Когда в автомобиль загрузили арестованные документы и он подал назад, разворачиваясь по направлению к Москве, Высик увидел, как дежурный схватился за телефонную трубку. Выходит, все это время пользоваться телефоном ему было запрещено.

«То-то паника сейчас начнется!» — подумал Высик.

Не сказать, что им овладело спокойствие, но появилось какое-то удивительное равнодушие к собственной судьбе.

Высика посадили на заднее сиденье, между двух майоров. Они не особенно скрывали, куда едут, только предостерегли его на всякий случай, чтобы «не рыпался», если не хочет тяжелых последствий.

Через два часа Высик сидел во внутренней тюрьме при казармах спецчастей МТБ, расположенных в старинном монастыре с мощными стенами, близ Солянки и Яузских ворот. Его заперли в одиночной камере, много с ним не разговаривая. Просто отобрали ремень, отняли все, что положено отнимать, и оставили.

Высик прилег на нары и вытянул ноги. Он приучился засыпать повсюду и в любых обстоятельствах — слишком драгоценны бывали мгновения сна, чтобы пожертвовать ими ради бесплодных размышлений и переживаний. И как на фронте Высик безмятежно отключался под артобстрелом, так и