Но тогда — да, я мог действовать самостоятельно. Если бы и сейчас мне доверили действовать самостоятельно… Но, разумеется, так, чтобы не подрывать авторитет моего начальства, которое ни в чем не виновато, оно действует согласно всем инструкциям.

— А ты, значит, хотел бы кое-где эти инструкции нарушить.

— Хотел бы.

— И ответственность на себя возьмешь за все последствия?

— Возьму.

Генерал ничего не ответил. Достав очередную папиросу, он открыл очередную папку. Высику он так и не предложил закурить.

Высик узнал свою папку с материалами по банде Кривого.

Генерал прочел один лист, другой, потом глянул на Высика так, будто давно забыл о его присутствии и теперь удивился, обнаружив его напротив.

— А ты чего здесь сидишь?.. Охрана! — И коротко бросил вошедшим конвоирам: — Увести!

Высика отвели назад в камеру. Сержант, открывший дверь камеры, сухо сказал:

— Спать нельзя, сидеть нельзя, можно только стоять или ходить.

— А на парашу приседать можно? — поинтересовался Высик.

— Можно, — ответил сержант. — Но очень быстро.

Дверь камеры захлопнулась, и в ней сразу вспыхнул такой яркий свет, что Высик на мгновение ослеп.

Он понял, что ему начали «демонстрацию возможностей». В этом ярком свете ему предстоит провести ближайшие часы. И, конечно, за ним внимательно следят: попытайся он присесть или лечь, его сразу могут взгреть так, что мало не покажется.

И Высик стал вышагивать туда и сюда, из одного угла камеры в другой, наискосок и параллельно стенам, просто считая шаги, чтобы успокоиться. Свет был такой, что, казалось, к нему невозможно привыкнуть: не только яркий, но и неживой, он охватывал со всех сторон так, что теней почти не образовывалось, а там, где возникала небольшая тень, она была чернее черного, и граница между тенью и светом была острее бритвы.

Высик запретил себе думать о чем-нибудь, пытаться анализировать ситуацию, пока не почувствует, что способен размышлять трезво и отстраненно. Он занялся другим. Длина нар — она всегда приблизительно два метра. В длину нар как раз улеглось три средних, не мелких и не размашистых, шага Высика. Получалось, его шаг — около семидесяти сантиметров. Десять тысяч шагов — это приблизительно семь километров. Высик знал, что ровным шагом, не торопясь и не расслабляясь, он проходит пять километров в час. Семь километров — это (Высик заставил себя сосредоточиться и произвел в уме точные вычисления, хотя это и отняло у него немало времени, потому что он несколько раз путался и сбивался — но, в конце-то концов, все его время принадлежало сейчас ему!) ровно час двадцать четыре минуты.

С поправками на все возможные неточности его прикидок, семь километров — полтора часа.

Десять тысяч шагов — полтора часа.

Теперь Высик стал считать в уме шаги. Это и отвлекало, и помогало понять, как течет время в камере.

Иногда он сбивался со счета, но тут же поправлялся.

— …Шесть, семь, восемь, девять — тысяча сто двадцать, - считал он в уме. — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять — тысяча сто тридцать…

Всего он сделал тридцать тысяч шагов. То есть прошагал около двадцати одного километра, а времени (которое, похоже, и существовать перестало) прошло часа четыре с половиной.

Ноги у него гудели, в голове начинала позванивать блаженная пустота. И, кажется, в течении времени он сколько-то сориентировался. Решив, что с него достаточно, Высик встал у стены, чувствуя ее лопатками, и наконец разрешил себе думать.

Его, в общем-то, берегут, с ним «цацкаются», факт.

Почему?

Да, очень многое против него. И два трупа, один другого опасней, и общение с академиками, и этот треклятый звонок в Щербаков… И кубик урана, явно пропавший на его территории. Кубик, который изо всех сил стараются найти — и очень сильно подозревают, что он может быть у Высика.

Получается, он всем бочкам затычка. При нормальном раскладе такого человека, как Высик, допросили бы с той степенью «убеждения», при которой человек выложит все, что знает… и даже то, чего не знает. А потом расстреляли бы. К нынешнему моменту он сам уже был бы трупом или окровавленным калекой.

Но он жив и здоров. Что же смущает тех, в чьих руках находится его судьба?

Смущает как раз этот ложный донос, усмехнулся про себя Высик. Изучив все материалы дела, увидев, как яростно он преследовал банду, они не могли не прийти к железному выводу, что донос состряпан бандитами или сообщниками бандитов, для которых Высик хуже кости в горле или бельма на глазу.

И они не могли не задаться вопросом: а почему ложный донос запущен именно в тот момент, когда убиты два секретных работника, ученый и контрразведчик, когда исчез уран и когда много чего другого произошло крайне неприятного? Раз на Высика пытаются свалить вину, значит, он не виноват, так выходит? Более того, если для клеветника он самый опасный человек — значит, стоит его поберечь, дать ему разгромить банду. Пусть он поможет разобраться с тем ЧП, которое тряхануло всех до самого верха, пусть найдет виновников этого ЧП, пусть отроет доказательства их виновности. Потом-то, конечно, с ним, с Высиком, можно будет и иначе разобраться, но пока что не имеет смысла выкидывать на свалку человека, способного сыграть на руку генералам, чьи головы, возможно, полетят, если они в кратчайшие сроки не ликвидируют это ЧП и не разберутся в его причинах.

Враг моего врага — мой друг, приблизительно так можно объяснить логику, благодаря которой Высик до сих пор остается жив и невредим.

Выходит, донос обернулся на пользу Высику, заставив пересмотреть уже принятое решение. И, как ни парадоксально, Высик должен быть автору доноса очень благодарен. Можно сказать, хоть памятник ему поставить.

«И поставлю, — мысленно пообещал Высик. — Могильный».

Хорошая получалась схема. Но в ней оставались досадные пробелы. Что-то было еще, работавшее Высику во благо…

Заступничество академиков, их показания в его пользу? Вряд ли. В таких делах слово академиков не имеет никакого веса, генералы с ним считаться не будут, сами решая, как поступить.

Что-то совсем другое… Высику казалось, он вот-вот ухватит это «что-то», догадка была близко, дразняще близко… Но он не ухватывал.

Перед глазами у него все начинало расплываться. Он практически не спал уже третьи сутки, да и эта двадцатикилометровая прогулка по камере… Даже для железного организма Высика это было «немножко чересчур».

Веки начинали слипаться, и Высик незаметно для себя самого переплыл на другой берег реальности, в область сновидений.

Опять он оказался в «рюмочной-закусочной». Буравников открывал запечатанную сургучом бутылку, кукла смотрела на Высика, и