не хотят работать врачами, видя в медицине грязную и малоприятную работу, поэтому в БСМП № 2 трудятся по большей части молодые люди, которые никому не нужны, отщепенцы. Трудятся за пусть и небольшие, но честно заработанные деньги и маленькую, но свою комнату в общежитии. И лишать их последнего прибежища – тоже неправильно, тоже нельзя.

Какое-то время я стояла вот так, глядя на Германа и, вероятно, ярко выражая взглядом бушующие в душе эмоции. А затем просто вылетела из его кабинета, не забыв от всей души хлопнуть дверью. Еще один глупый, детский, а для меня, пожалуй, и довольно эмоциональный поступок, за который очень сильно хотелось отругать себя.

Однако я этого не сделала. И даже не подумала бежать куда глаза глядят, или назло Герману позвонить «шестеркам», или пойти спать. Я просто сделала несколько медленных шагов, прислонилась плечом к холодной бежевой стене и так же медленно опустилась на пол и спрятала лицо в ладонях. Мои плечи дрожали, хотя я не обратила на это внимания.

Черт, черт, черт! Наверное, из-за недосыпа я отреагировала слишком эмоционально, но… Я так хотела сделать что-то хорошее по отношению к, вероятно, отравленному старику и тем самым искупить свою давнюю вину в убийстве старейшины и еще нескольких человек! Я хотела совершить хороший поступок, все продумала, даже напрягла ради этого коллегу (наверное, утром стоит снова позвонить Марине и отменить просьбу о вскрытии, а то ей еще попадет от Германа). Вот только другие люди и правда обладают способностью портить чужие планы, даже те, которые кажутся идеальными.

Это произошло с моим планом сегодня. И то же самое случилось давно, когда мы с Тимофеем попытались сбежать из маленького колдовского поселения…

Три года назад

Одеяло приятно ласкало босые ноги. Птицы на улице чирикали так громко, что их нестройная, но по-своему мелодичная песня слышна была даже через закрытое окно. Наши с Тимофеем тихие голоса робко нарушали уют спальни. Час ли прошел с принятия страшного решения или всего несколько минут, мы не знали, да нам и не до этого было. Мы с этим парнем, моим несостоявшимся женихом, настолько были заняты обсуждением, что нам некогда было даже посмотреть на время.

Мы составляли план, о котором не должны в нормальных условиях говорить дети или подростки. План убийства старейшины.

Постепенно первый восторг от того, что я останусь жива, с меня сошел, и я прониклась тем же ужасом, что и Тимофей. Обсуждение деталей и шероховатая структура бумажного пакета с ядом в руках и вовсе скручивали в животе неприятный узел, поднимали волосы дыбом и заставляли сердце колотиться так, будто мы не болтали, а бежали марафон. Однако я гнала от себя даже зачатки мыслей о том, чтобы отказаться от нашей затеи. «Мы убьем, и это хреново. Может, из-за нас поселение через пару лет начнет голодать, что тоже не слишком хорошо, – повторяла я у себя в голове. – Но нас тоже хотят убить, и это намного хуже. Как там это называется?.. Око за око. Все нормально, все справедливо». Не скажу, что это помогало, но во всяком случае мне хватало сил не подняться с одеяла со словами «хватит, лучше пусть нас сожгут!».

– А ты достаточно хорошо знаешь лес, чтобы мы смогли выйти к дороге? – отвлек меня от невеселых мыслей Тимофей, когда мы дошли до части с побегом.

– Каждый кустик знаю! – громко с гордостью заявила я.

Нет, я не забыла про все страхи в тот же миг, но вопрос парня меня почти возмутил. Никто не смел сомневаться в том, насколько хорошо я знаю лес, который еще в детстве выучила до последнего кусочка мха.

– И путь к трассе тоже, – добавила я, когда увидела, что Тимофей все еще глядит на меня с сомнением. – Мы с папой много раз ездили в город, а у меня хорошая географическая память.

– Ладно-ладно… – кивнул Тимофей, но вдруг резко оборвал себя на полуслове и с настороженным видом приложил палец к губам.

Сначала я беспомощно и с удивлением смотрела на парня, но постепенно поняла, почему тот встревожился. На лестнице, ведущей на наш, второй этаж, послышались шаги. Конечно, кроме моей комнаты здесь были и другие, но я все равно на долю секунды испугалась. Как известно, один из самых рабочих законов – это закон подлости, а значит, вероятность того, что это кто-то из взрослых решил заглянуть ко мне, была неимоверно высока.

Поборов страх, я решила не рисковать и быстро спрятала пакет с ядом под кровать, искренне надеясь, что никто не станет лезть туда. Тимофея, с которым мне, по правилам, нельзя было общаться, к сожалению, уже никуда нельзя было спрятать. Впрочем, после моих бунтарских слов за столом спокойная болтовня, пусть и с женихом, едва ли стала бы чем-то совсем уж страшным.

Сокрытие заветного орудия убийства оказалось ненапрасным – шаги с лестницы переместились в коридор и приблизились к моей комнате. Прошло совсем немного времени, и дверь бесцеремонно распахнулась.

К счастью, на пороге оказался не старейшина и даже не Орловы, а моя мама. В отличие от меня, изрядно потрепанной истерикой, она все так же была неестественно пряма и красива. Взгляд ее подведенных карих глаз быстро скользнул по мне и перешел на Тимофея, и брови в изумлении приподнялись.

– Мам, он не виноват, даже если что-то там нарушил, – спешно начала я объясняться.

Если она сейчас растрезвонит, что Тимофей у меня, его могут увести и где-нибудь запереть до свадьбы. И я-то тогда, может, и сбегу, но парень будет обречен. А я не хотела его смерти. Может, мы и были знакомы не больше часа, однако я уже была благодарна ему за то, что он утешил, поддержал меня и даже был готов осуществить убийство.

– Нет, извините, это я, наверное, не совсем… – тут же затараторил Тимофей, видимо, желая оправдать меня и не понимая, как по-идиотски поступает.

Я попыталась незаметно пихнуть его ногой, чтобы он заткнулся, но парень не обратил на это внимания. Мы продолжали оправдываться, и я с замиранием сердца думала, что вот сейчас моя всегда строгая мама скажет нам замолчать и начнет ругаться. Я ожидала ее криков, нотаций, да чего угодно, но только не того, что произошло далее: мамины губы вдруг растянулись в озорной улыбке.

– Я все понимаю, – негромко проговорила она, поднимая руки в успокаивающем жесте. – Сидите, общайтесь, я никому не скажу.

– Что, серьезно? – не удержалась я от удивленного вопроса.

Мамино лицо быстро изменило свое выражение на обычное строгое,