— Нас зажмут, — бросает Адарис, оглядывая двор одним быстрым, расчетливым взглядом.

Я тоже смотрю и замечаю у боковой стены тяжелую телегу с бочками для воды, оставленную после вечерней работы у самого ската, где двор уходит вниз к хозяйственной ограде. Старый деревянный навес там почти сгнил, а за ним, если память меня не подводит, низкая часть внешней стены, и камень в ней местами треснул еще в ту зиму.

— За телегой, — говорю я. — Сбей ее.

Мы уходим к телеге с двух сторон, и я, перехватив колун, со всего размаха бью по подпорке у колеса, уже треснувшей от сырости. Адарис в этот же миг разворачивает лошадь, та вскидывается и бьет копытами, а потом всем весом наваливается в задок телеги. Та сначала только кренится, но потом одно колесо соскакивает с каменного упора, и тяжелая, полная бочек телега с грохотом идет вниз по скату. Бочки срываются одна за другой, врезаются в навес, и вся эта масса с чудовищным треском сносит гнилые стойки и влетает в слабый участок стены.

Камень не выдерживает, целый кусок кладки, и без того старой и сырой, вываливается наружу вместе с бочками, открывая рваный пролом шириной в два коня, заваленный обломками, но проходимый. На миг весь двор замирает от этого грохота, даже крики сбиваются.

— Пошел! — рявкаю, ударяя коня пятками.

Конь прыгает по обломкам. Адарис идет сразу следом на серой кобыле, и еще через мгновение мы оба уже мчимся снаружи, по узкой темной тропе за стеной. Позади снова поднимается крик, теперь уже совсем другой, бешеный и неверящий, Теоден орет мое имя так, словно еще надеется, что одним голосом способен вернуть меня назад, но я не оборачиваюсь. Передо мной ночь, склон, редкие голые деревья и дорога, уходящая между хозяйственными сараями вниз к реке, и только это сейчас имеет значение.

Мы пускаем лошадей в галоп, пригибаясь к шеям, чтобы не потерять скорость на спуске. Я знаю, что за нами пошлют погоню, что Теоден не остановится, что эту ночь нам еще не раз попытаются перекрыть, но сейчас мы вырвались, а этого достаточно, чтобы дальше решать уже на ходу.

— Куда? — бросает Адарис сквозь ветер.

— Сначала вниз, к старой мельнице, — отвечаю я, поворачивая голову к черной линии гор на севере, едва различимой на фоне ночного неба, и ответ приходит без колебания, потому что с самого начала он был только один.

— А потом в Луциор.

Глава 10

Я хожу по залу так быстро, что сам себе напоминаю зверя, которого загнали в клетку и теперь еще пытаются убедить, что он должен вести себя достойно, потому что он, видите ли, король, а короли не орут среди ночи, не швыряют со стола кубки и не хватаются за голову, когда у них из-под носа уходит человек, которого они уже однажды похоронили, а потом, как выясняется, и не хоронили вовсе. На мне поверх ночной рубахи кое-как затянут тяжелый темный халат, волосы лезут в глаза, в висках стучит так, будто пожар до сих пор полыхает не в конюшне, а у меня в черепе. А Валден, сухой, прямой, застегнутый до самого горла даже в этот час, стоит у стола с таким лицом, словно не замок среди ночи всполошился и не король едва не сорвался в погоню, а просто нерадивый мальчишка снова не выучил урок и теперь заслуженно получает выговор. Эрис стоит в стороне, тоже сонная, бледная, с накинутым на тонкую сорочку плащом.

— Ваше Величество, — произносит Валден уже в третий раз за последние несколько минут тем самым голосом, от которого даже взрослому человеку хочется немедленно признаться во всех грехах с детства, — я все еще не понимаю, что именно здесь происходит. По тревоге поднят двор. Конюшня горела. Стражник без сознания. Вы требуете немедленно собрать людей, но не изволите толком объяснить, за кем именно хотите отправить отряд. Сначала вы, нарушая все установленные распорядки, посылаете людей в Запредельный лес искать какого-то пропавшего повара, а теперь среди ночи готовы поднять гарнизон из-за некоего пленного, о котором Совет даже не был поставлен в известность. Что это за пленный, ради которого сам король готов сорваться в погоню?

Я останавливаюсь так резко, что край плаща хлещет меня по ногам, и поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри снова поднимается эта знакомая, вязкая ярость, потому что он говорит разумно, по всем проклятым правилам, а я от этого только сильнее хочу чем-нибудь запустить в стену. Про повара он, конечно, вспоминает именно сейчас, и от одного этого у меня в груди неприятно дергает, потому что старика так и не нашли, и вина за это сидит во мне уже вторые сутки, не давая дышать спокойно. Девчонка тогда стояла передо мной вся в слезах, хватала за рукав, просила найти отца, и я пошел против Валдена, против порядка, против чертового совета, потому что не мог иначе, потому что если я и король, то не только для тех, у кого есть земли и титулы, и теперь старик все равно пропал, а мне это припоминают как опрометчивость, словно беда человека это просто неудобный пункт в свитке распоряжений.

— Это был не какой-то повар, — говорю я сквозь зубы. — Это был человек, которого просили найти. И я не собирался сидеть и ждать, пока ваши писцы решат, достоин ли он поисков.

— А теперь, — Валден даже не повышает голос, и от этого хочется заорать еще сильнее, — вы хотите повторить то же самое. Не объясняя, кого именно преследуете, не называя ни имени, ни причины. Вы ведете себя так, будто одно ваше беспокойство должно стать достаточным основанием, чтобы среди ночи собрать вооруженных людей и гнать их неизвестно куда. Я вынужден напомнить вам, что король не может позволять себе действовать подобным образом.

— Вынужден, — повторяю я, смеясь от злости. — Конечно, вынуждены. Иначе ночь прошла бы зря.

— Тео, — тихо произносит Эрис, подходя ближе и мягко касаясь моей руки, — не на него сейчас злись.

Я закрываю глаза на миг и провожу ладонью по лицу, пытаясь собрать себя обратно в человека, а не в клубок ярости на двух ногах, но перед глазами все равно стоит двор, пламя, Каин в седле, его прыжок через стену, и вслед за ним второй, и у меня