во мне действительно нет ничего, что сразу выдало бы эриду, глаза затемнены настойкой, лицо скрывает тень капюшон, волосы рыжие, и только холод кожи может предать меня, если он вдруг решит коснуться моей руки. Но мысль эта кажется мне слишком наивной для человека, который, по словам Веллы, изучал таких как я большую часть жизни, и, наверное, уже не глазами распознает нас, а каким-то другим, выработанным годами чутьем.

Рогнар смотрит долго, а потом медленно кивает внутрь дома, отступая с порога.

— Заходите. Не люблю обсуждать редкости на сквозняке.

Велла проходит первой, и я, задержавшись на мгновение у порога, все же вхожу следом. Дом тут же смыкается вокруг меня плотным, тяжелым теплом, в котором смешиваются запахи сушеных трав, горячего воска, старой бумаги, золы и чего-то горького, лекарственного, въевшегося, кажется, даже в стены. Здесь тесно от вещей, потому что вдоль стен тянутся полки, заставленные склянками с мутными настоями, коробами, мешочками, свертками, на столе под лампой лежат раскрытые книги, медные щипцы, ножи, ступка с темным порошком, у дальнего окна висит связка сушеных корней, а у очага стоит низкое кресло, заваленное бумагами так, будто хозяин давно уже перестал делить дом на место для жизни и место для работы. Ничего уютного в этом нет, но все в нем дышит привычкой к уединению и многолетнему труду, и я сразу понимаю, что этот человек живет среди своих опытов дольше, чем среди людей.

Рогнар закрывает за нами дверь, задвигает тяжелый засов и только после этого проходит к столу, зажигает еще одну лампу, и теплый дрожащий свет ложится на его лицо, вытягивая морщины.

— Теперь, — произносит он, опираясь длинными пальцами о край стола, — я хочу услышать, что именно, по мнению Веллы Линд, стоит того, чтобы будить меня среди ночи и приводить в мой дом эриду.

На этом слове я невольно замираю. Все внутри на миг собирается в тугой холодный узел, и я успеваю подумать, что вот сейчас начнется, сейчас в его голосе проступит то знакомое человеческое отвращение, жадность, научный интерес или хотя бы осторожный страх, но он не делает ничего, а только стоит напротив, склонив голову, и ждет, словно уже назвал очевидное и не видит смысла превращать это в сцену.

Велла бросает на меня быстрый взгляд не обращая внимание на то, что алхимик распознал мою личность.

— Покажи книгу.

Я не двигаюсь еще мгновение, ощущая на себе внимательный взгляд Рогнара, слишком спокойный для человека, который только что впустил в дом того, кого когда-то изучал как опасную редкость, потом все же расстегиваю сумку и достаю книгу, держа ее обеими руками перед собой. Я не протягиваю ее ему, только осторожно раскрываю на середине, позволяя лампе осветить темные строки.

— Вы знаете язык, на котором она написана?

Рогнар сразу протягивает сухую руку, но я не спешу отдавать книгу, и эта короткая заминка, почему-то делает воздух в комнате плотнее. Он смотрит не на меня, а на раскрытые страницы, потом все же поднимает глаза, и в них появляется тень нетерпения, как у человека, который привык, что ему не доверяют.

— Это вам нужна помощь, не мне, — говорит он негромко, выпрямляясь. — И если хотите, чтобы я что-то увидел, дайте ее сюда.

Он запускает руку в карман мантии и достает оттуда небольшой складной прибор, тонкую оправу из потемневшей бронзы с двумя круглыми стеклами, не похожими на привычные украшения знати, скорее на инструмент мастера. Стекла слегка мутноваты по краям, а одна дужка заменена короткой цепочкой, и видно, что вещь старая, многократно чиненная, любимая, потому что он обращается с ней очень бережно. Я смотрю на это странное приспособление дольше, чем стоило бы, потом все же кладу книгу ему в руки.

Алхимик подносит книгу ближе к лампе, разворачивает ее так, чтобы свет падал ровно на страницы, цепляет стекла к глазам, щурится, листает сначала осторожно, потом все быстрее, и я вижу, как меняется его лицо, как в нем пробуждается то особое напряжение, которое бывает у людей, наткнувшихся на нечто невозможное. Бумага тихо шуршит под его пальцами, лампа потрескивает, Велла задерживает дыхание рядом со мной, а он все листает, переворачивая страницы ногтем, наклоняясь к свету, потом наконец выдыхает сквозь зубы, качнув головой.

— Поразительно… Откуда это у вас? Не припомню, чтобы нечто подобное когда-либо проходило через архивы Веларрона. Даже в Ордонансе после произошедшего ничего такого не обнаружили, хотя вынесли его весь до основания.

Ордонанс… Я слышала об этом от Кирана, который иногда тайком приходил в Веларрон уже после падения Золотого века. Он рассказывал, что школу закрыли, вычистили до основания, и люди Дариана вынесли оттуда все, что показалось им ценным, а уже потом, когда страх улегся и над руинами перестали стоять караулы, туда потянулись жители, таща кто доски, кто мебель. От прежнего Ордонанса очень быстро осталась одна разграбленная оболочка с выбитыми окнами, и сорванными дверями.

— Это не копия, — продолжает Рогнар, проводя пальцем по страницам. — И не поздняя компиляция. Чернила старые, но хорошо сохранены.

— Вы можете это прочесть? — спрашивает Велла, подаваясь вперед и с трудом удерживая нетерпение.

Рогнар хмыкает, снова поднося страницы к лампе.

— Не все сразу. Но достаточно, чтобы понять главное. Это Риен’дар, сомнений нет. Мне понадобится время.

Я смотрю на него исподлобья, сдерживая желание вырвать книгу обратно просто потому, что слишком многое в его голосе начинает напоминать мне людей, которые, увидев редкость, уже мысленно перестают считать ее чужой собственностью.

— Мы ее нашли, — говорю я негромко, и он поднимает на меня внимательный взгляд. — И просто принесли ее вам. Так что не пытайтесь сделать вид, будто теперь она принадлежит вашему столу только потому, что вы умеете разбирать буквы.

Уголок его рта дергается в усталой улыбке. Он осторожно закрывает книгу ладонью, словно успокаивая слишком живое существо.

— Разумно, — произносит он. — Значит, вы хотя бы не глупы. Это уже облегчает дело. Если вас тревожит сохранность книги, вы можете остаться в моем доме, пока я буду ее переводить.

Я смотрю на него молча, и от одной только мысли, что мне придется остаться здесь, под этой крышей, среди его склянок, ножей и записей, у человека, который всю жизнь изучал таких, как я, мне делается холоднее, чем от ветра снаружи. Быть в доме Рогнара уже кажется ошибкой, терпимой лишь потому, что выбора у меня почти