нет, но остаться здесь… Он, должно быть, читает это по моему лицу, потому что склоняет голову, глядя на меня спокойно.

— Вижу, вы наслышаны обо мне, — говорит он, проводя сухим большим пальцем по краю переплета. — Не переживайте. Все это осталось в прошлом. Я не собираюсь бросаться на вас с крюками только потому, что вы переступили мой порог. Возраст, знаете ли, делает человека бережливее. Даже в дурных привычках.

Велла, до этой минуты молчавшая и следившая за ним с напряжением, наконец решается вмешаться, и я по одному движению ее плеч уже понимаю, что она сейчас скажет нечто куда более опасное, чем следовало бы говорить так рано.

— Ей нужен имфирион. Она не может добывать его сама. У вас же есть запасы, насколько я знаю?

Рогнар переводит взгляд на Веллу, потом на меня, и я вижу, как в его лице что-то едва заметно меняется, будто разговор, до этого опасный, но все еще академический, наконец коснулся того, что пахнет настоящей ценой. Он медленно снимает свои стекла с глаз, складывает их и убирает обратно в карман.

— Есть, — говорит он наконец. — Но с чего вы решили, что я так просто ими поделюсь?

— Потому что вам тоже нужно то, что есть у нас, — говорит она. — Книга. Вы сами сказали, что не видели ничего подобного ни в архивах, ни в Ордонансе. Если в ней есть то, о чем вы думаете, вы не отпустите нас просто так и не станете делать вид, будто вам это безразлично.

Рогнар хмыкает, отходя от стола к полкам с книгами.

— Девочка. Интерес не равен благотворительности. — произносит он, проводя пальцами вдоль ряда корешков, останавливаясь на отдельно стоящем ящике с откидной крышкой. — Интерес не равен благотворительности. Да, книга меня занимает. Да, я хочу ее прочесть. Но имфирион не сушеная мята, которую можно отсыпать в бумажный кулек из любезности. У любой капли есть цена, и уж вы, если пришли ко мне с такой просьбой, должны были это понимать.

Крышка медленно опускается, и в теплом свете лампы я вижу внутри несколько узких стеклянных сосудов. Жидкость в них кажется почти бесцветной, но стоит пламени дрогнуть, как в глубине вспыхивает бледное серебристое мерцание, слишком знакомое, чтобы перепутать его с чем-то другим. И от одного этого вида у меня под кожей проходит тихий ток, болезненный и манящий сразу. Рогнар замечает это, и, не говоря ни слова, берет один сосуд двумя пальцами, поднимает на уровень глаз, проверяя прозрачность.

— Итак, — произносит он негромко. — Теперь решим, насколько вы готовы доверять человеку, о котором, как я вижу, вы слышали слишком много.

Глава 9

Каин

Ривен снова и снова дергает запястьем, пытаясь нащупать слабину в веревке, которой его, как и нас, привязали к кольцу, вбитому в стену. Слышу, как этот упертый эрид скрипит зубами, выворачивая кисть, упрямо упираясь ногой в доски. Я тоже не сижу без дела, хотя со стороны это, возможно, выглядит именно так, потому что большую часть времени просто думаю, перебирая в голове одно и то же. Как выбраться отсюда, добраться до Луциора, достать тело Селины со дна озера, привезти ее обратно в Веларрон и наконец лечь рядом с ней самому. Пять действий, которые в голове выглядят легко, если раскладывать их одно за другим. Сначала разорвать или ослабить веревки, потом выйти из сарая так, чтобы не поднять шум, потом найти лошадей и оружие, потом уйти за стены раньше, чем Теоден обнаружит пропажу, а дальше уже только север, дорога, холод, Луциор, черная вода и Селина. Все просто, если не думать о том, что между каждым из этих шагов встанут люди, стража, расстояние, усталость, а в конце меня ждет работа могильщика для той, которую я люблю больше собственной жизни.

Адарис сидит едва двигаясь, и в тусклом свете лампы, стоящей на перевернутом ящике у стены, и я слишком хорошо вижу, что происходит у него внутри, потому что у человека, которого ударили в самое уязвимое место, всегда остается один и тот же взгляд. Кажется, его пугает уже не сам уход Эларии, а то, как спокойно она это сделала. Он долго молчит, а потом вдруг поднимает на меня взгляд и смотрит, будто мысль, которую он до этого молча жевал, наконец стала для него невыносимой.

— Кто такой, этот Рогнар Мар? — спрашивает он наконец.

Я отвечаю не сразу, потому что это имя и сейчас отдает во рту старой горечью, а в памяти поднимается слишком многое, что я предпочел бы оставить в той жизни.

— Бывший придворный алхимик Веларрона, — отвечаю, пытаясь вытянуть руки из веревки. — Служил еще при моем отце. Изучал все, что касалось природы эридов. И… пытал их долгое время.

Адарис смотрит на меня в упор, и даже в тусклом свете я вижу, как едва заметно дергается угол его рта.

— Ты знал. И то есть вот так спокойно позволил отпустить Эларию к нему?

Ривен на секунду перестает дергать веревку и поворачивает голову в мою сторону, словно ему тоже интересно, как именно я собираюсь это объяснять.

— Это в прошлом, — отвечаю я. — Рогнар действительно изучал эридов, но это было во времена его службы моему отцу. После его отстранения он просто выращивает травы и делает лекарства.

Ривен у стены тихо фыркает, возвращаясь возиться с узлом.

— Какая трогательная вера в человеческую порядочность, — тянет он, снова выворачивая кисть и морщась от того, что веревка содрала с него половину кожи. — Один старый любитель резать эридов вдруг становится безобидным травником, потому что сменил дворец на огород. Звучит очень успокаивающе, человек. Особенно если не вдаваться в детали и не вспоминать, что люди обычно по своей натуре не меняются.

— С ней отправилась Велла, — отрезаю я. А она не позволит, чтобы с Эларией что-то случилось. Велла не стала бы делать ничего, что разочаровало бы меня. Она слишком привязана к моему мнению

— Почему ты так уверен? — раздраженно спрашивает Адарис из угла.

— Эта девушка поливала нивелии у моей могилы собственной кровью. Читала молитвы у склепа, рылась в том, что не смела бы даже трогать, если бы была хоть немного разумнее, и в конце концов вытащила меня из смерти. Это не доказательство?

Ривен тихо цыкает языком и