— Любовь, — произносит он, будто пробует это слово на вкус и оно ему совсем не нравится. — Странное человеческое чувство, из-за которого вы чаще всего и творите самые нелепые, безрассудные вещи.

Я слушаю его и думаю, что он говорит о любви, но то, что я вижу в Велле, давно уже не похоже на любовь, в ней есть только одержимость. Я сжимаю челюсти, глядя на свет, мерцающий в лампе, но вместо огня перед глазами встает другой день, тот день, когда мне исполнилось девятнадцать. Отец уже решил отправить меня подавлять нарастающий мятеж в Арвалисе. Я стоял в зале, слушая его сухие указания, и в голове вместо музыки праздника крутились только карты границ, списки отрядов и имена тех, кто мог предать.

После совета я спустился в архивы за старыми свитками о предыдущих бунтах и уже собирался уйти, когда вдруг услышал легкий и беззаботный смех, совершенно неуместный для этого каменного подземелья. Я обернулся и увидел девушку, на пару лет младше меня. Она сидела на краю стола, болтая ногами, и вышивала серебряной нитью что-то на куске светлой ткани, напевая под нос старую балладу. И во всей этой картинке было что-то такое, что заставило меня забыть, зачем я пришел. Я сделал шаг ближе, намеренно цепляя каблуком камень, чтобы звук разнесся под сводами, и она тут же сбилась с мелодии, поднимая голову, и в этот момент я впервые увидел ее светлые глаза с зеленым отливом. Она улыбнулась так, словно я был всего лишь запоздалым посетителем архива, а не наследником трона.

Дочери архивариуса было шестнадцать и сколько я себя помню ее длинные, тонкие пальцы постоянно оставались в мелких следах от иголок. С Веллой всегда было о чем говорить, и все свое свободное от государственных дел время я проводил с ней. Она могла часами рассказывать о прошлом, вытаскивая из архивов такие детали, о которых я никогда бы не узнал сам. Мы говорили о королях из хроник, о глупости войн, перебирая старые свитки и иногда споря, когда она упорно отстаивала свою точку зрения. Я смеялся вместе с ней и однажды поймал себя на мысли, что рядом с Веллой не чувствовал себя ни наследником, ни будущим королем, а просто человеком, с которым можно спокойно провести время. Она всегда была рядом, приносила мне пироги из кухни, если знала, что я пропустил обед, и иногда, проходя мимо, невзначай задерживалась, чтобы смахнуть с моего плеча несуществующую пылинку.

Возвращаясь в свои покои, я каждый раз обнаруживал в кармане очередной вышитый ею платок. За пару месяцев их накопилось столько, что ими можно было обеспечить половину дворца.

Но всему приходит конец, и мой наступил в тот момент, когда Валден настойчиво мне напомнил, что будущему королю не положено сближаться с дочерью архивариуса, и что наше с ней общение уже дало повод для разговоров. Я должен думать о брачных союзах, о необходимости укреплять государство и двор не простил бы мне этот выбор. Я понял это раньше, чем она, и, возможно, именно поэтому поступил так жестоко и расстался с ней.

Но Велла не приняла этого.

Она продолжала приходить в архивы, где я работал со свитками, появляясь будто случайно, с новым платком в руках, и говорила, что это просто подарок, без обязательств. Она спокойно улыбалась, но в ее глазах было твердое упрямство, и она решила, что мой отказ — лишь временная ошибка.

Велла появлялась в коридорах тогда, когда я меньше всего этого ждал, делая вид, что разговаривает со служанкой, а сама следила за мной взглядом. Вечерами ждала в саду, приносила отвары, когда я болел, но которые я не просил.

Ее присутствие постепенно стало навязчивым.

Я начал избегать мест, где она могла появиться, но она находила способ быть рядом через случайные встречи, которые уже не казались случайными. Велла не обвиняла меня, но и не принимала границу, которую я провел. И со временем это перестало быть просто чувствами. Это стало настойчивым преследованием.

И это продолжалось месяцами.

Ривен вдруг зло дергает веревку всем телом, вырывая меня из мыслей.

— Проклятье, — тихо ругается он сквозь зубы, изворачивая кисти. — Люди научились вить крепкие веревки. Эту так просто не разорвать.

Я, не переставая возиться с собственным узлом, поднимаю взгляд на Адариса, который, все это время неподвижно сидит в углу, в надежде пробуравить в моей голове дыру.

— Что собираешься делать, когда выберешься? — спрашиваю я, не утруждая себя мягкостью, потому что сейчас в ней нет никакого смысла.

— Пойду искать Эларию, разумеется, — отвечает он так, словно сам вопрос звучит нелепо и оскорбительно.

— Не стоит. Если Рогнар узнает в тебе Эрдана, а он наверняка узнает, то заподозрит, что слеза эриды не такая уж легенда. А это очень плохо отразится на Эларии.

— И что тогда предлагаешь?

— Я пойду к ней, — внезапно бросает Ривен, перестав на миг бороться с веревкой. — Сарен мне голову свернет, если с Эларией что-то случится. Он доверил мне присматривать за ней, пока сам остался в Элморе.

В это время я замечаю, как Адарис резко хмурится.

— Сарен? Этот эрид еще жив?

— А ты его знаешь?

Адарис качает головой.

— Лично — нет. Но знаю, что он был очень важен для Эларии.

Замечаю, как Адарис сильнее сжимает пальцы, и по этому едва заметному жесту становится ясно, что упоминание Сарена задевает его куда сильнее, чем он хочет показать.

Я знаю, что Ривен близок к Селине. Этот эрид осмелился пробраться в замок, чтобы вытащить ее, попал в ловушку Рогнара. Его протыкали крюками прямо у нее на глазах. А в последний момент, перед тем как мои воины совершили залп болтов, Ривен спас Селину, столкнув ее в обрыв на выступающее дерево. Она рассказывала мне об этом, и когда я смотрю на него сейчас, во мне нет ревности, только благодарность за то, что он спас ее. Дал ей возможность добраться до Веларрона, чтобы я увидел ее еще раз.

— А ты что собираешься делать? — спрашивает у меня Ривен, уже перетерший одну из прядей веревки до белесого пуха.

— Отправлюсь за Селиной, — отвечаю не раздумывая.

Ривен сначала даже не понимает, серьезно ли я, и это видно по тому, как у него на лице на миг застывает странное выражение между усмешкой и растерянностью, будто он ждет, что сейчас я поясню,