не было ни времени, ни людей, чтобы записку проверить! – голос Шеккера дрожал от возмущения. – Оставили одного дежурного, одного!

Он обвел комнату жестом, словно показывая, что весь этот беспорядок – результат недосмотра сверху.

– Теперь мне за это отвечать, – добавил он тише. – Как будто это я лично ключи от камеры раздавал!

Карелин сделал шаг ближе, понизив голос.

– Владимир Павлович, никто не посмеет поставить под сомнение ваш авторитет. Мы разберемся, – продолжил он. – Но для этого мне нужно ваше содействие. Начнем с главного. Кто заходил в управление сегодня? Все ли сотрудники были на своих местах?

Шеккер, стоявший у стола, нервно поправил манжеты.

– Сегодня? Да кто угодно! У нас весь день люди снуют туда-сюда: кто с отчетами, кто за распоряжениями. Еще Аглая Тимофеевна. – Он опустил глаза. – Если хотите, я подниму журнал.

Карелин, не выказывая ни малейшего интереса к оправданиям, перевел взгляд на шкаф с бумагами.

– Постарайтесь выяснить, кто мог принести записку. И скажите, Владимир Павлович, не могли ли в этом участвовать ваши сотрудники?

Шеккер замер, его лицо покраснело от возмущения.

– Матвей Сергеевич, это уж слишком! – выпалил он, вскинув руки. – Мои люди преданы делу, это я вам гарантирую!

– Гарантии – дело хорошее, Владимир Павлович, но ключи от камеры оказались в руках убийцы. – Он провел рукой по краю стола, затем остановился, размышляя вслух. – Как четко спланировано. До мелочей.

Матвей ненадолго замолчал, глядя в окно, где сумерки постепенно переходили в ночь.

– Противник – настоящий ас, – произнес он с едва уловимой горечью. – Он рискует, не играет машинно. Многие пытаются действовать осторожно, выжидая, бесконечно меля кий и прицеливаясь, надеясь на ошибку партнера. Но этот ударил прямым штосом, с расстояния. Самый трудный удар, но и самый честный для мастера.

Он повернулся к Шеккеру, его взгляд снова стал сосредоточенным.

– Нам предстоит выяснить, кто стоит за этим, и сделать свой ход.

* * *

Позже утром (для всех оно еще только наступало, и лишь для Матвея, который толком не спал уже вторую ночь, день тянулся уже много часов) он пришел в дом, где жила Елизавета – невеста Като. Она подняла на него глаза, и в их блеске было что-то болезненное. Покрасневшие припухшие веки говорили о пролитых слезах. Она не старалась скрыть это, но и не искала утешения. Матвей, сняв шляпу, склонил голову.

– Примите мои соболезнования, – произнес он тихо.

Елизавета промолчала, ответив лишь легким кивком.

– Простите, что тревожу вас в такой момент, – продолжил Матвей. – Но, возможно, вы знаете, о чем хотел поговорить Като перед…

– Нет. – Она снова тихо покачала головой. – Он не успел ничего рассказать. Он только сказал, что это важно, и… и просил вас выслушать.

Матвей внимательно наблюдал за Елизаветой. Она сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях. Торопливо отвела взгляд в сторону, чтобы не встретиться с ним глазами, и глубоко вдохнула.

– Простите за прямоту, – продолжил Матвей, опуская фуражку на стол, – но господин Като… он мог быть вовлечен в деятельность, связанную со шпионажем. Возможно, вы что-то знаете? Какие-то намеки, странные разговоры?

Елизавета прижала платок к губам, взгляд ее метнулся к окну.

– Нет, – выдохнула она. – Ничего такого. Он… он был просто помощником у господина Бушмакова. По крайней мере, я так думала.

Матвей опустился в кресло напротив.

– Когда вы познакомились? – спросил он мягко, пытаясь снять напряжение.

Елизавета на мгновение прикрыла глаза.

– Это было здесь, в Верхнеудинске, – начала она, голос ее стал тише. – На премьере спектакля. Я тогда играла… небольшую роль. Он пришел в тот вечер с друзьями. Я видела его в зале – он сидел в первом ряду, выделялся. Сами понимаете.

Она замолчала, взгляд ее устремился в прошлое. В этом взгляде были и тоска, и горечь, и то неуловимое, что рождается, когда вспоминаются образы, которые уже не вернуть.

– После спектакля, – продолжила она чуть оживленнее, – он пришел за кулисы. Похвалил мою игру, хотя она была далека от идеала. Сказал, что его тронуло. Мы разговорились, и… так началось наше знакомство.

– Он рассказывал, чем занимается?

– Нет. Он упоминал, что путешествует, иногда подрабатывает переводами. А остальное… я не спрашивала. Этого было достаточно. Мы редко обсуждали его дела. Ему больше нравилось слушать меня.

– Вы уверены, что он ничего не говорил о своей работе, связях? Возможно, кого-то упоминал?

Елизавета снова покачала головой, теперь уже увереннее.

– Ничего. Я даже не знаю, почему он приехал. Мы не успели об этом поговорить. Он только… только сказал, что должен закончить одно дело и что это будет его последняя поездка.

В комнате установилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи. Матвей выпрямился, подбирая слова.

– Последняя поездка… Вы понимаете, что это могло значить?

– Нет, – резко ответила она, подняв на него глаза. – И не хочу понимать. Садзи не заслуживал… этого.

Матвей почувствовал, как слова застряли у него в горле.

– Простите, – сказал он тихо, опуская взгляд. – Не хотел вас расстраивать.

Она не ответила, но ее напряженное молчание было выразительнее любых слов. Матвей встал, поправив воротник, и на мгновение задержал взгляд на ее руках, которые все так же судорожно сжимали платок.

– Если что-то вспомните… – начал он, но замолчал, понимая, что продолжение лишено смысла.

Она лишь кивнула, не глядя на него. Немного помолчав, Матвей достал из кармана медальон и протянул его Елизавете.

– Еще одна небольшая просьба, и больше не смею вас задерживать. Это нашли у тела погибшего при пожаре в Кяхте. Мне сказали, что эта вещица из Японии. Не могли бы вы посмотреть?

Елизавета взяла медальон в руки, внимательно рассмотрела его. Ее лицо на мгновение выразило недоумение, а затем она мягко покачала головой.

– Он буддийский, но не японский. Больше похож на тибетский.

– Вы уверены?

– Да, – тихо ответила она. – В Японии буддийские медальоны отличаются. Они имеют форму монеты с отверстием посередине и украшены иероглифами или изображениями Будды. Тибетские же обычно круглые, с изображениями мантр или священных символов. Я немного знаю об этом от отца. Он был переводчиком при российской миссии в Японии и часто общался с путешественниками, которые бывали в Тибете. А еще в Нагасаки, где я выросла, был буддийский монастырь, и один из монахов рассказывал мне о разных традициях.

Карелин задумался, пытаясь связать услышанное с имеющимися фактами.

– Значит, этот медальон не мог принадлежать Като? – уточнил он.

– Скорее всего, нет, – ответила Елизавета. – Он никогда не упоминал о Тибете или подобных вещах. Он считал это лишним. И у него было только одно украшение. Его подарила я.

– Спасибо за помощь. Если вспомните что-то еще, пожалуйста, сообщите. – Матвей поднялся, надевая фуражку.

– У меня остались некоторые